Моя Богиня. Несентиментальный роман. Часть вторая

Часть вторая

«Ни единою буквой не лгу: он был чистого слога слуга;

Он писал ей стихи на снегу – к сожалению, тают снега…

Но тогда ещё был снегопад, и возможность писать на снегу.

И большие снежинки, град, он губами хватал на бегу…

Но к ней в серебреном ландо он не добрался…»

                                                                                        В.Высоцкий

«Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,

Так же гнётся, как в поле трава…

Эх ты, молодость, буйная молодость,

Золотая сорвиголова!»

                                                 С.А.Есенин

Глава 5

Счастлив я, когда ты голубые очи поднимаешь на меня:

Светят в них надежды молодые – небеса безоблачного дня.

Горько мне, когда ты, опуская тёмные ресницы, замолчишь:

Любишь ты, сама того не зная, и любовь застенчиво таишь.

Но всегда, везде и неизменно близ тебя светла душа моя…

Милый друг! О, будь благословенна красота и молодость твоя!

                                                                                           И.А.Бунин

1

В Москву студент-пятикурсник Кремнёв приехал 6-го сентября, когда Меркуленко с Жигинасом были уже на месте и обживали 13-й блок на 15-м этаже зоны «В», куда их троих поселили согласно предварительным спискам, спустив с 20-го этажа башни, где они обитали весь 4-ый курс. И если там они занимали одну из 4-х наличествующих на этаже комнат, с общими для всех проживающих удобствами, – то теперь им, выпускникам, был уже предоставлен 2-комнатный жилой блок с собственным душем, умывальником и туалетом. Отдельная 2-комнатная квартира, по сути, пусть и без кухни, с изолированными друг от друга комнатами и шикарной дубовой мебелью. Красота, да и только! Живи – не тужи, спокойно пиши диплом и готовься к выпуску!

На учёбу на этот раз Максим собирался светящимся и возбуждённым словно жених на свадьбу, каким прежде из отчего дома не уезжал – расставался с родителями тяжело всегда, с томлением, а часто и болью в сердце. Да и в Москве он сильно скучал по ним все четыре студенческих года и, сломя голову, мчался домой на побывку, как только предоставлялась такая возможность, когда в занятиях образовывалось “окно”… А тут его словно бы подменили, и родители ушли на второй план, как и тоска по родине. На первый же вышла Мезенцева Татьяна, БОГИНЯ сердца его и души, про которую он сутками дома думал, блаженством и счастьем светясь, ни на секунду не выпускал милый образ девушки из головы, и на встречу с которой всем естеством стремился.

Поэтому-то бодрым, восторженным и весёлым он прощался с родителями на вокзале – без тени грусти и боли в глазах и душе, – счастливым, спокойным и гордым ехал в Москву пять с половиной часов кряду, куражной широкой улыбкой встретил друзей в общаге – прямо как братьев родных. Он несказанно обрадовался им обоим, крепко обнялся с каждым, последние новости коротко, на ногах обсудил, внимательно и заинтересованно рассмотрел по очереди Кольку с Серёжкой – на предмет того, изменились ли его кореша за лето, и как сильно изменились, и в какую сторону? И что у каждого из них, самое главное, глобального в жизни произошло, или же судьбоносного?

После беглого, шапочного разговора на новом месте и получения Кремнёвым постельного белья у коменданта, друзья быстро собрались и втроём поехали пить пиво к китайскому посольству, излюбленному месту сбора студентов МГУ. Чтобы уже там, лёжа на зелёной лужайке возле небольшого пруда с бутылками «Жигулей» в руках, спокойно и весело поговорить по душам после двухмесячной летней разлуки, сердца стосковавшиеся соединить, вынужденно разделённые каникулами.

До позднего вечера они трое пропьянствовали и проболтали на берегу крохотного водоёма, любуясь белыми лебедями, царственно украшавшими рукотворный пруд. Потом, когда уж совсем стемнело и стало холодно по-осеннему, они вернулись в общагу, весёлые и пьяненькие, закрыли свой блок изнутри, по жилым комнатам разбрелись и плюхнулись там на койки устало. Жигинас ушёл спать к себе, а Максим с Меркуленко, пожелавшие и дальше жить вместе, уединились в своей комнатушке. И долго ещё лежали и трепались потом, полусонные, делились летними приключениями и приколами, что накопились у каждого в стройотряде и навечно закрепились в памяти этаким духоподъёмным тавром, что сродни эликсиру молодости. Кто сам когда-нибудь и что-нибудь строил, жертвовал собой для других, время и силы на это тратил, здоровьем подчас рисковал, а то и жизнью, – тот подобные душещипательные разговоры строителей-ветеранов поймёт: какие они бывают долгие, жаркие и упоительно-сладкие…

Наговорившись и навспоминавшись всласть, друзья только тогда пожелали друг другу спокойной ночи, поплотнее укутались одеялами и закрыли глаза, готовясь уснуть крепким и безмятежным сном, как богатыри после сечи. Колька Меркуленко сразу же и засопел, отвернувшись к стенке. А Максим… Максиму нашему не спалось – даже и после утомительного многочасового переезда в Москву и пива… Минут через десять он открыл глаза, перевернулся на спину, скрестил на груди руки и долго лежал неподвижно как мумия, уставившись в потолок, – всё про Мезенцеву Таню думал, испытывая лёгкую по телу дрожь и сладостную в душе истому. Лежал и гадал: где она сейчас? куда её с подругами поселили? на какой этаж, интересно?… Только бы не в башни, что напоминали собой чердаки, где они сами в прошлом году жили, – мечтал-загадывал он. – Там ему с ней крайне тяжело будет встретиться и поговорить: там каждый человек на виду как часовой у мавзолея Ленина…

«Завтра до обеда, когда Мезенцева с подругами на занятия уйдёт, – мысленно решил он ближе к полуночи, – надо будет пройтись по этажам корпуса, посмотреть списки жильцов каждого блока: они рядом с комнатой кастелянши обычно висят на доске объявлений… Наш факультет четыре этажа в зоне «В» занимает – и сделать это будет не сложно: обойти этажи. Выясню, где она живёт, и потом встречу её после учёбы у лифтов. В лифтовом холле народу много вечно толпится во второй половине дня: никто и не обратит на меня внимания, не заподозрит и не поднимет на смех, не станет косточки перемывать ей и мне… Да-а-а, так всё и сделаю, именно так. План хороший. Ну а теперь давай спать, Максим: утро вечера мудренее…»

2

На другой день, проснувшись в половине 10-го утра, Кремнёв на занятия не пошёл, как, впрочем, и Меркуленко с Жигинасом, которые всё ещё сладко дрыхли на своих мягких кроватях. Рано вставать никому из них уже не хотелось – чтобы угорело нестись в стекляшку как первокурсникам к 9-ти часам, к первой паре, то есть. Да и самих пар-то уже не осталось, фактически, и ходить им стало некуда, увы, и незачем: плановые занятия у 5-курсников истфака закончились почти. В расписании у них остался лишь полугодовой лекционный курс по научному коммунизму, совершенно необязательный и пустой как рукопожатие незнакомца, да ещё несколько таких же полупустых семинаров, на которые можно было ходить через раз – для галочки. И только… А всё остальное время по плану 5-курсники-выпускники обязаны были писать диплом под надзором научного руководителя, а в марте тот диплом защитить на кафедре; потом пройти 2-месячную научную практику под присмотром всё того же кафедрального педагога-наставника, после которой начать готовиться уже к самим гос’экзаменам, чтобы подвести итог пятилетней учёбы… Ну и потом, после успешной сдачи оных, выпускникам оставалось лишь получить диплом у инспектора курса и нагрудный знак МГУ – голубой ромбик в перламутровой рамочке с золочёным гербом СССР в середине – и быть свободным на все четыре стороны в июне-месяце. Университет для каждого из них тогда останется в прошлом…

Итак, пробудившись и поднявшись раньше всех, когда Меркуленко с Жигинасом ещё спали оба после вчерашней пьянки, помывшись в душе и одевшись наскоро, Максим тихо вышел из блока и пошёл на обход этажей зоны «В» с единственной целью найти местожительство своей БОГИНИ. Первым делом список жильцов своего 15-го этажа внимательно просмотрел, что ему было сделать проще и быстрее всего, и, не найдя в нём Мезенцевой, пошёл по длиннющим пустынным коридорам на следующий 16-й этаж, надеясь на удачу. И только лишь минут через десять он оказался у цели – у комнаты коменданта 16-го этажа, – настолько длинными и утомительными для ходьбы были в общежитиях Главного здания коридоры.

Быстро пробежав глазами список жильцов, в середине его вспыхнувший жаром Максим нашёл к своей радости и фамилию Мезенцевой Т.В., поселившейся с тремя подругами в 48-м блоке, как оказалось. Этот блок был угловым, располагался в самом центре Т-образного этажа, рядом с комнатой кастелянши, холлом для отдыха, лифтами и кабинками городских телефонов. Стало ясно, что Максиму и здесь повезло, ибо лучшего места для знакомства и объяснений мечтавшему о скорой встрече Кремнёву было трудно найти. Таню он мог теперь поджидать прямо в холле и достаточно долго, мог держать в поле зрения ещё и дверь её, и делать это незаметно для окружающих, ибо холлы общаги редко когда пустовали в послеобеденное время. По-другому и быть не могло, – ведь на каждом этаже проживало по нескольку сотен студентов и аспирантов – количество огромное даже и для МГУ. И кто-то из них, скрашивая одиночество, приходил и отдыхал в мягких кожаных креслах холла после занятий, читал без-платные газеты, с друзьями новости обсуждал, дела учебные и выпускные; кто-то очереди в телефоны-автоматы ждал, а кому-то комендантша срочно требовалась, которой часто не бывало на месте, которая моталась по комнатам и этажам. Этажные холлы поэтому пустовали редко в дневные и вечерние часы. И Кремнёву будет, где и среди кого затеряться, чтобы не привлекать к себе лишних глаз и ушей, будет, где Таню встретить – и потом незаметно куда-нибудь её увести…

Чрезвычайно довольным отойдя от стенда со списками, он машинально, повинуясь подсознательному влечению, тихо подошёл к 48-му блоку, остановился около двери, на секунду замер и прислушался… За дверью было тихо, как и в коридоре в целом. В 10-ть часов утра большинство студентов-четверокурсников было на занятиях… «Ну здравствуй, Танечка, здравствуй, родная! Мир и покой новому дому твоему! – с нежность произнёс он, осторожно дотронувшись пальцами до входной двери Мезенцевой, покрытой светло-коричневым лаком. – Я приехал в Москву за дипломом и за тобой. Этот год у меня – последний, решающий! Отступать уже некуда, сидеть и ждать у моря погоды как раньше, предаваться мечтательному созерцанию твоей красоты. Хватит блаженствовать и чудить: подошли сроки. Нам надо будет встретиться побыстрей и договориться. Без этого я не уеду отсюда, без этого мне – труба! Без тебя, дорогая моя, хорошая, мне будет жизнь не мила, да и сам диплом не нужен…»

Как клятву верности торжественно произнеся про себя эту внутреннюю установку действий на ближайшее время, окрылённый удачей Максим только тогда отошёл от двери 48-го блока… В холле он победно тряхнул головой, на журнальном столике пролистал от нечего делать газеты, и, не найдя там ничего интересного, пошёл к себе лёгким шагом с блаженно-счастливой улыбкой на устах: поднимать с кроватей друзей-лежебок и идти с ними в столовую завтракать. Когда он пойдёт на встречу с любимой и осмелится дружбу ей предложить, а потом и любовь необъятную и неописуемую, – он точно ещё не решил. В его молодой жизни это был очень серьёзный и крайне-ответственный шаг, для которого силы были нужны, много-много сил; шаг, на который надо было внутренне очень хорошо настроиться…

3

Первую сентябрьскую неделю после приезда в Москву безмерно-счастливый Кремнёв твёрдо решил пока не тревожить Мезенцеву своим вниманием и разговором – решил прежде уладить все личные и неотложные дела, которых за лето накопилось горы. Ему надо было и на факультет сходить – узнать там последние новости в Учебной части и расписание занятий до декабря, – с дружками по группе и стройотряду увидеться, и каждому уделить толику времени и частицу внутреннего тепла.

С Панфёровым Игорем Константиновичем тоже надо было встретиться, не тянуть, который в сентябре приболел и в Университете не появлялся… Пришлось Максиму домой к нему ехать с визитом 10-го сентября, предварительно договорившись по телефону, – получать указания по диплому и практике на квартире. Там они всё обсудили дотошно, в деталях, что им обоим в последний учебный год сделать предстоит, чтобы в грязь лицом не ударить, все точки над “i” расставили, определили сроки.

Про аспирантуру Панфёров ещё раз ученика спросил, про которую уже спрашивал Кремнёва весной 4-го курса, но мельком. И Максим вторично и твёрдо ответил учителю, прямо глядя тому в глаза, что учиться дальше не собирается – зачем? Вопрос этот, дескать, давно решённый… Подумав, он поподробнее объяснил саркастически усмехнувшемуся Игорю Константиновичу своё категорическое нежелание: что тошно будет ему ещё три года болтаться на факультете этаким великовозрастным дурачком, в читалках сутками париться и штаны протирать, мусолить там скучные, пустопорожние книги, не имея перед глазами достойной стратегической цели, которая б вдохновляла и подстёгивала его на научные подвиги и свершения. Кандидатская диссертация, которую он в конце концов защитит, уйму времени, сил и здоровья потратив, радости ему не доставит ни сколько, и праздником сердца не станет, увы. Потому что будет бредовой и никому не нужной уже изначально, смехотворной, подлой и лживой насквозь, – как и всё то, в целом, что издаётся и контролируется профессиональными дельцами-историками, советскими академиками и профессорами, услужливыми холуями Сиона. А путного и полезного, по-настоящему стоящего и разумного ему ничего не дадут написать, не позволят в науке новое СЛОВО произнести, новую КОНЦЕПЦИЮ выдвинуть, основанную на фактах, логике и здравом смысле! Про это даже и мечтать нечего, по-детски гадать-фантазировать, воду в ступе толочь! Такую новаторскую работу в два счёта зарубят на кафедре седовласые дяди-руководители, дружно объявят ересью и ерундой, историческим хулиганством! Да ещё и по ушам нахлопают за строптивость и за гордыню автору, за желание выбраться из колеи, за рамки очерченного и дозволенного… Ну и зачем, стало быть, учёных “гусей дразнить”, напрасно переводить время, попусту тратить энергию и бумагу?! Чтобы под старость слепить из себя потешного “светилу исторической мысли”; понимай – очередного псевдоучёного клоуна-пустозвона, которыми и так все институты и университеты страны под завязку забиты, как вонючими и мерзкими клопами старые дедовские штаны?!…

4

Панфёров не стал Кремнёва в обратном переубеждать – ведь подобные крамольные мысли у молодого студента сложились и под его непосредственным воздействием тоже: чего уж греха таить! Это ведь он, доцент МГУ, два прошлых учебных года настойчиво внушал Максиму, что у России-матушки собственной Истории нет, написанной русскими патриотами. Точнее, она есть, да ещё какая! – древняя, славная и героическая!!! – но лежит под спудом, спрятана глубоко-глубоко и не предназначена для широкого пользования – только для избранных и посвящённых, для особо продвинутых специалистов-эзотериков и конспирологов. А то, что преподают-преподносят массам в школах, гимназиях и институтах с Романовских подлых времён, чем доверху забиты полки книжных магазинов, хранилищ и библиотек, теперь уже и советских, анти-романовских якобы, – то является ЛОЖЬЮ И БРЕДОМ, ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМ МУСОРОМ, ГНИЛЬЮ, ОТСТОЕМ, ДУХОВНОЙ ПРАКАЗОЙ. Или же – чистой дезинформацией и профанацией, вражеской пропагандой, если помягче и покультурнее про то сказать, интеллектуальной жвачкой, которую чем больше жуёшь – тем тоскливее и противней становится!…

Он же, Панфёров Игорь Константинович, во время прошлых домашних бесед с жаром рассказывал приезжавшему в гости Кремнёву и про русскую этнографическую матрицу – и достаточно много. Её, по злой насмешке Судьбы, всё те же немцы в России соорудили, после Петра I тотально хозяйничавшие на нашей Святой земле. Панфёров учил любознательного студента у себя на квартире, что начала формироваться сия лукавая матрица в первой половине 19-го века, когда придворный историк-словоблуд Карамзин, любитель исторических анекдотов и басен, уже вовсю гремел в Петербурге со своей «Историей государства Российского», собирал обильный хвалебный и финансовый урожай. Презентовалась же этнографическая матрица образованной публике в середине 19-го века, и на неё обязаны были ссылаться впоследствии все русские и советские этнографы, в обозначенных ею рамках работать.

Хорошо были известны и сами творцы российской этнографии. Первым в списке стоит здесь барон Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон Гумбольдт (1769 – 1859) – выдающийся немецкий географ, натуралист и путешественник, один из основателей географии как самостоятельной науки; младший брат другого выдающегося учёного-этнографа Германии и Европы в целом – Вильгельма фон Гумбольдта. Научные интересы Александра Гумбольдта были необычайно разнообразны и широки. Своей главной задачей по жизни он считал «постижение природы как целого и сбор свидетельств о взаимодействии природных сил»; за широту научных интересов современники даже прозвали его Аристотелем 19-го века. Был он членом Берлинской, Прусской и Баварской академий наук; а также почётным членом Петербургской академии наук (1818).

Долгие годы А.Гумбольдт состоял в дружеской переписке с графом Канкриным, министром финансов Российской империи, который и уговорил в итоге учёного немца совершить ознакомительную поездку по России «в интересах науки и страны». Пообещал щедро оплатить её из Казны: возможности у него такие были. Предложение было столь заманчиво, вероятно, что расчётливый немец не смог отказаться.

12 апреля 1829 года А.Гумбольдт со спутниками Густавом Розе и Христианом Готфридом Эренбергом покинули Берлин, а 1 мая они были уже в Петербурге. Издержки на проезд им щедро оплатило русское правительство, как и само дальнейшее путешествие. «Ещё в Берлине Гумбольдт получил вексель на 1 200 червонцев, а в Петербурге – 20 тысяч рублей. Всюду были заранее подготовлены экипажи, квартиры, лошади; в проводники Гумбольдту был назначен чиновник горного департамента Меншенин, владевший немецким и французским языками; в опасных местах на азиатской границе путешественников должен был сопровождать конвой…»

В итоге, Гумбольдт с товарищами много где успел побывать за полгода казённого путешествия по России и много чего увидеть. Он познакомился с Волгой и большинством крупных её городов от Нижнего Новгорода до Астрахани, объехал практически весь Урал, захватил большую часть Сибири и современного Казахстана, пышно отметил своё 60-летие в Миассе и даже успел совершить небольшую прогулку по Каспийскому морю.

На обратном пути Гумбольдт побывал в Московском университете, где ему была устроена торжественная встреча. 13 ноября 1829 года участники экспедиции вернулись в Санкт-Петербург.

Несмотря на скоротечность поездки, она была весьма продуктивной: её результаты были отражены в трёхтомном труде «Центральная Азия», который и стал фундаментом современной российской этнографии…

5

Вторым творцом российской этнографической матрицы – как это узнал студент-Кремнёв из рассказов Панфёрова – считается барон Август фон Гакстгаузен (1792 – 1866) – прусский чиновник, экономист, специалист по аграрным вопросам.

Его в гостеприимную и хлебосольную Россию заманил российский посол в Берлине и по совместительству закадычный друг Августа, П.К.Мейендорф, сообщивший однажды в письме о его несомненных научно-исследовательских способностях графу П.Д.Киселёву, в ту пору министру Госимуществ. Одновременно посол высказал министру идею, что неплохо было бы организовать путешествие барона по России за казённый счёт с целью изучения быта и нравов народов, населяющих империю, а также для оценки реальной жизни крепостных крестьян, их имущественных и юридических отношений с помещиками, – во благо России и Пруссии, разумеется. Киселёв доложил императору о предложении посла. Николай I, в ту пору уже активно готовивший в тайных комиссиях и комитетах приказы и постановления для отмены Крепостного права, дал согласие и выделил необходимые средства на нужды Гакстгаузена. Счастливый барон примчался в Петербург быстрее ветра.

В апреле 1843 года Август Гакстгаузен, снабжённый деньгами и людьми, покинул северную столицу… Полгода длилось его путешествие по провинциям Российской Державы в сопровождении его помощника Генриха Козегартена, а также молодого переводчика Адеркаса, любезно предоставленного барону императором Николаем. Адеркасу было строго предписано оказывать прусскому путешественнику всякое содействие в его учёных изысканиях и препятствий не чинить… За время своей поездки учёный немец посетил многие районы Центральной России, Украины, Поволжья и Кавказа. Весной 1844 года Август фон Гакстгаузен вернулся в Германию.

Результатом той поездки в Россию явился его капитальный труд «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» в трех томах, получивший признание и одобрение как со стороны славянофилов, так и со стороны народников. Российские «западники же всячески критиковали его взгляды за чрезмерный монархизм и “реакционность”, – однако, признавали ценность фактов, содержащихся в работах учёного…»

6

Третьим в списке российских пионеров-творцов-этнографов обычно называют Петра Ивановича Кёппена (1793 – 1864) – русского учёного-исследователя немецкого происхождения, родившегося в Харькове в семье врача. Им был немец из Касселя, доктор старейшего в Европе Магдебургского университета, приглашённый в Россию в 1786 году Екатериной II и получивший в заведование больницы Харькова и все медицинские учреждения Харьковской губернии.

П.И.Кёппен отметился трудами по истории, географии, этнографии, демографии и статистике. Был членом-корреспондентом (1826), адъюнктом по статистике (1837), экстраординарным академиком (1839), ординарным академиком (1843) Петербургской академии наук; а также действительным статским советником (1849).

В 1827 году Кёппен впервые издал Фрейзингенские отрывки – древнейший текст на славянском языке, записанный латиницей. В 1829 – 1834 годах он проживал в Крыму, где занимался сбором материалов по географии и истории полуострова. По результатам изысканий в Санкт-Петербурге в 1836 году им была опубликована уточнённая карта южного берега Крыма и пространное описание к ней, которое, как утверждают специалисты-картографы, и до настоящего времени служит ценным источником по истории и топонимике полуострова.

В 1845 году Кёппен стал одним из членов-учредителей Географического общества России; принимал активное участие во многих его изданиях. В 1846 году по поручению Географического общества Пётр Иванович составил этнографическую карту Европейской части России (издана в 1851 г.), над разработкой которой он трудился в течение многих лет. За эту карту Географическое общество присудило Кёппену премию им. Жуковского (1852) и Константиновскую медаль (1853).

Особая заслуга Кёппена – выяснение бывших имён городов и населённых пунктов Крыма. «Эти исследования были опубликованы в его “Крымском сборнике” в 1837 году, который в свою очередь стал составной частью “Этнографической карты России” изданной в 1851 году»

7

Следом за Кёппеном обычно называют и Густава-Теодора Паули (1817 – 1867), российского учёного-этнографа, члена Русского географического общества, немца по происхождению, известного в России под именем Фёдора Христиановича.

Воспитание и обучение Паули получил в Берлинском университете. На службу в Россию поступил 14 февраля 1841 года. Был и военным, и помощником полицмейстера, и преподавателем немецкого языка. В итоге дослужился до чина коллежского секретаря, а позже – и до титулярного советника.

С 2 октября 1857 года Паули состоял членом Русского Географического общества. Изложил свои исследования в фундаментальном сводном труде по этнографии всех народов России, созданном на уникальных коллекциях Географического общества и изданном в 1862 году под заглавием «Description ethnographique des Peuples de la Russie» («Этнографическое описание народов России»; переиздано в 1877 году)…

8

Ну и последним в списке российских пионеров-этнографов (как узнал студент-старшекурсник Кремнёв из домашних бесед с учителем) обычно называют Владимира Ивановича Даля (1801 – 1872) – крупного русского чиновника и писателя, этнографа, лексикографа и собирателя фольклора, сына обрусевшего датчанина Йохана (Иоганна) Кристиана Даля.

Заслуги Владимира Ивановича в области Русской культуры огромны: их трудно переоценить. Он был автором двух капитальных трудов, над которыми работал всю жизнь – «Толкового словаря живого великорусского языка» и «Пословиц русского народа».

Помимо лексики и пословиц, Даль в течение всей жизни собирал народные песни, сказки и лубочные картины. Сознавая недостаток времени и сил для обработки накопленного богатейшего фольклорного материала, собранные песни он в итоге отдал И.В.Киреевскому для публикации в «Московском сборнике», а сказки – А.Н.Афанасьеву. Богатое, лучшее в то время собрание лубочных картин Даля поступило в Императорскую публичную библиотеку и вошло впоследствии в издания Д.А.Ровинского.

—————————————————————

(*) Историческая справка. Д.А.Ровинский (1824-1895) – крупный русский юрист и сенатор, действительный тайный советник и один из главных разработчиков Судебной реформы 1860-х годов. Вошёл в историю Русской культуры как непревзойдённый знаток искусства и составитель справочников по русским портретам и гравюре 18-19 веков, как меценат и благотворитель. А ещё – как величайший русский коллекционер, собиравший гравюры для своих изданий по всему свету, про которого с восторгом писали его не менее великие товарищи – А.Ф.Кони, В.В.Стасов, И.Е.Забелин, В.Я.Адарюков. Европа, Китай, Индия и Персия, Ближний Восток – везде неутомимый Ровинский искал иллюстрированные издания по истории России. Благодаря его хлопотам до нас дошли редчайшие гравюры и русский лубок, мы можем теперь лицезреть своих царей и императоров, любоваться фейерверками и иллюминациями 18-го столетия, обладаем энциклопедическими сведениями о граверах и иконописцах Российской Империи. Ни один серьёзный труд по истории Русского искусства или книгопечатания не обходится теперь без ссылок на многочисленные исследования этого удивительного человека. Д.А.Ровинский был почётным членом императорской Академии наук и Академии художеств…

—————————————————————

Показательно и достойно всяческой похвалы то, что обрусевший датчанин-Даль «в литературной своей деятельности вдохновлялся стремлением высвободить Россию из греко-латино-германо-французских оков, которые наложили на неё древние книжники…»

В 1913 году в Петербурге – по личной просьбе императора Николая II (как теперь это можно с уверенностью предположить), решившего дать бой иудеям, – была выпущена брошюра «Разыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их», изданная ещё в 1844 году и переизданная в 1913-м, накануне процесса Бейлиса. Автором её был всё тот же неутомимый Владимир Иванович Даль, честный и предельно-мужественный человек, работавший в 1840-е годы чиновником особых поручений при министре Внутренних дел Л.А.Перовском. Тогда-то он и собрал секретный материал в архивах ведомства и не побоялся опубликовать его под своим именем… {1}

«Брошюра Даля была напечатана по распоряжению министра всего в 10 экземплярах, но собирателю редких книг Остроглазову всё-таки удалось её раздобыть. И позднее она была перепечатана П.И.Бартеневым, издателем «Русского архива». Разумеется, иудеи пытались не допустить её издания и распространения. Подобным образом, например, «Книга кагала», составленная Яковом Брафманом и напечатанная в Вильне в 1869 году, была разом скуплена в Одессе одним богатым евреем, чтобы прекратить обращение её в публике…» /В.И.Большаков «По закону исторического возмездия»/…

Сия брошюра, к слову, переиздавалась и в 1990-е годы типографией Троице-Сергиевой Лавры: её, при желании, можно было свободно купить на книжных развалах Москвы и ознакомиться……

Помимо прочего, сугубо научного, Даль был ещё и неутомимым общественником-энтузиастом, ярым пропагандистом своих идей об уникальности и самобытности России и населяющих её народов. Так, он являлся одним из учредителей Русского Географического общества; был членом Общества истории и древностей Российских, членом (с 1868 года – почётным) Общества любителей Российской словесности.

Велик был суммарный вклад в науку и культуру нашей страны этого неутомимого и незаурядного человека. Велики были и награды, ниспосланные ему правительством. В.И.Даль был действительным статским советником с 1859 года – генералом то есть. В 1863 году за первые выпуски Толкового словаря он получил Константиновскую медаль от Географического общества, в 1868 году был избран в почётные члены императорской Академии наук по историко-филологическому отделению, а по выходе в свет всего словаря был удостоен ещё и высшей научной награды – Ломоносовской премии (1869)…

– С одной стороны, Максим, – в заключение каждой беседы всегда говорил-напутствовал Панфёров затаившего дыхание ученика, – вроде бы и нет ничего плохого в том, что немцы были творцами русской этнографии: национальность здесь не важна, как в случае с Далем, допустим, а важен сам результат их работы. Плохо было другое. Братья Гумбольдты, Александр и Вильгельм, и братья Гримм, Яков и Вильгельм, до этого создали этнографию Германии с опорой на национальные корни исключительно, не на Античность, и не на святой Рим. И честь им и хвала за это – убеждённым и пламенным немецким патриотам… А вот этнографию России они, не задумываясь и не сомневаясь ни сколько, выводили уже из своей собственной – как производную от германской, краеугольной будто бы и первосортной, маточной. Отсюда – и узаконенная “вторичность” нашей русской культуры, традиций, религии и языка, скопированных якобы с европейских “древних” первоисточников… Этим духом проникнуты работы всех перечисленных деятелей-пруссаков: Гумбольдта и Гакстгаузена, Кёппена и Паули. Один датчанин-Даль только этого избежал – мании величия и менторского духа по отношению к славянам-русичам. Но он скорее был исключением из правил…

– И что совсем уж дико и удивительно, повторю, но и советских историков и этнографов по какой-то совсем уж непонятной причине партийные бонзы заставили в рамках всё той же норманнской теории копошиться – даже и их, счастливых хозяев своей страны, освободившихся от Романовского политического и духовного гнёта будто бы. Кто же выходит за рамки дозволенного и пытается правду русским людям сказать, открыть им глаза на собственное героическое и великое прошлое, – того безжалостно третируют, высмеивают и изгоняют с кафедр и университетов, навсегда вышвыривают из профессии тайные и явные кукловоды, которым несть числа. После чего их направляют работать учителями в Тмутаракань, где такие отчуги и смельчаки быстро спиваются и загибаются. Помни, мой молодой друг, об этом…

9

В справедливости подобных дружеских наставлений-напутствий, что были научному приговору сродни, или исследовательскому наморднику, Кремнёв убедился достаточно быстро – ещё в студенческую пору. Так, весной 4-го курса он закончил свою очередную курсовую работу, касавшуюся некоторых моментов правления царя Алексея Михайловича Романова. И в эту работу он, желая выделиться и образованность свою показать престарелым руководителям кафедры, сугубый патриотизм, вставил несколько цитат из Е.И.Классена и И.Е.Забелина, что он выписал из дореволюционных изданий историков в доме учителя… Однако Панфёров, после прочтения курсовой, в категоричной форме потребовал убрать цитаты из текста. А свою эрудированность и ребяческую отвагу приберечь на потом, когда диплом на руках окажется.

– А почему я не могу сослаться на Классена и Забелина, почему?! – попробовал было возмутиться Кремнёв. – Они такие же русские историки, как и все остальные, у них целые тома изданы. Когда-то же надо начинать вытаскивать их здравые мысли из небытия на Свет Божий и предъявлять мiру!

– Когда-нибудь надо, согласен, – нахмурился в ответ учитель. – Но это время в России не скоро ещё наступит, как думается, когда реальный патриотизм, не игрушечный, дорогу к Свету пробьёт.

– Вот давайте я и начну пробивать антироссийскую научно-исследовательскую броню, рушить завесу молчания, – стоял на своём Максим и слышал в ответ раздражённое: «Нет, не давайте».

– Да почему, Игорь Константинович, почему?! 

– Потому что тебя не станут слушать наши кафедральные профессора, заточенные на канон, на шаблоны, на инструкции Агитпропа, – хмуро ответил учитель со знанием дела. – Для них Классен с Забелиным – нелегальные, а то и вовсе крамольные авторы, бунтовщики, персоны non grata. Тебя просто выгонят с позором с защиты и заставят переписать работу заново. Вот и всё. А мне, как твоему наставнику, впаяют выговор за непрофессионализм и строго предупредят на будущее о несоответствии занимаемой должности. Такое уже было у нас на кафедре в прошлые годы, и не раз. Смельчаков и бунтовщиков в научном мiре не терпят и не любят, запомни, – в два счёта на место ставят; или вообще вон выкидывают как паршивых котят. Я ведь и сам на этом уже обжигался – и в студенческие годы, помнится, и в аспирантские, когда ещё молодым без-башенным храбрецом был, вот как ты сейчас; когда спорил со всеми, ругался, в трусости обвинял, в сознательном оболванивании народа. Да что толку-то? Толку было чуть… И диссертацию мою первоначальную забраковали на факультете – не дали как надо её написать, как мне того очень хотелось. Для начала проредили её без-жалостно и без-пощадно, заставили выкинуть целые куски. А оставшееся посоветовали переделать согласно утверждённым канонам – как этого требуют мин-обр-науки и Академия. Да ещё и строго предупредили на будущее, чтобы я не выбивался из колеи и умника из себя не строил: чревато это. Что я и сделал в итоге – им на радость, и на горе себе.

– А зачем тогда вообще-то надо было её защищать, эту диссертацию Вашу, если она никакого удовлетворения Вам лично не принесла, если её всю порезали и попортили? – вторично возмутился Кремнёв, дерзко смотря на Панфёрова. – Зачем и кому нужна такая наука “история”, если в ней ложь одна процветает от первого и до последнего слова, одно сплошное надувательство, обман и зомбирование населения?! И про это стародавнее и тотальное псевдонаучное кривляние и лицедейство все знают, оказывается, – но молчат. Рубят бобло без-совестно и цинично, выбивают себе сытую, сладкую и славную жизнь у государства под видом поиска правды – и в ус не дуют! Хорошо-о-о!

– А зачем ты, Максим, всё ещё учишься на истфаке? – в свою очередь тихо спросил разошедшегося студента Панфёров безо всякой обиды и злости. – После того, особенно, как многое от меня узнал, что у нас тут внутри творится. Почему не бросишь факультет и не пойдёшь туда, где всё честно и справедливо устроено, по совести и по правде? Да и есть ли они, такие идеальные места, в человеческом социуме? Не знаю, не уверен в этом. Человек ведь везде одинаков – корыстен, жаден и подл, слаб, труслив и изворотлив… В монастырь попробуй приди, поживи недельку среди тамошних богобоязненных чернецов – и тоже, поди, наплачешься и намаешься от монастырской житейской мерзости, лжи и грязи, несправедливости и подлости братии, насельников богоугодных мест. А что уж тогда говорить про всё остальное – не святое и не богоугодное!

-…У меня же дед профессиональным историком был, – с грустью добавил учитель, чуть подумав, будто оправдываясь перед учеником. – Я рассказывал тебе. И он всё хотел, бедолага, РУССКОЙ ПРАВДЕ дорогу пробить, разогнать гнилую антирусскую мафию сначала у себя в пединституте, а потом и в стране. И отец-историк мечтал об том же: я это очень хорошо знаю и помню, могу подтвердить… Изначально мечтал об этом и я: клянусь тебе, Максим, всем чем захочешь! Когда я на истфак поступал после школы – был абсолютно уверен по молодой дурости и наивности, что уж у меня-то, москвича образованного и исторически подкованного по самое некуда, это непременно получится с Божьей помощью, что окажусь удачливее своих предков, и всех оппонентов в пух и прах разобью!… Но не получилось, нет. Каюсь. И я сломался на первом же самостоятельном шаге, на липовой диссертации своей. Уж больно академическая мафия оказалась сильная, зараза, сплочённая и монолитная на удивление! И что мне оставалось делать? – вешаться из-за этого? навсегда уходить из профессии? или же водку начинать с горя пить?… Жить-то надо как-то и чем-то, и надо работать – не раскисать, не хандрить, не опускать руки, чего от нас наши враги больше всего и хотят: нашей безвольной слабости. А История – БОЛЬШАЯ и НАСТОЯЩАЯ! – это единственное занятие, единственное, поверь, которое мне нравится, которое я делаю с удовольствием и с душой – пусть пока и факультативно, или даже подпольно как партизан. Делаю и жду, что настанет, наконец, светлое время, когда можно будет ИСТОРИЮ своей любимой страны по-настоящему преподавать – по книгам Арцыбашева и Черткова, Классена и Забелина, Стасова и Верковича, других мужественных историков-патриотов, а не по Соловьёву и Карамзину, марионеткам Сиона, которые всем обрыдли. Я старательно готовлю для этого почву, во всяком случае, бережно сберегаю ЗАВЕТНЫЙ СВЯЩЕННЫЙ ОГОНЬ, полученный от предков, ИСТИННЫЕ ЗНАНИЯ сохраняю… Тебя вот этими ЗНАНИЯМИ просветил и заразил, смею надеяться, а ты будешь просвещать и заражать других. Глядишь – и развеются тучи над головами, и СОЛНЫШКО ПРАВДЫ выглянет и засияет на небосводе НОВОЙ И СВОБОДНОЙ РОССИИ… Но произойдёт это не скоро, увы. Так мне почему-то кажется. А пока что надо сидеть и ждать, повторю, копить и сберегать силы. А не кидаться на танки с рогатиной. Пустое это!…

– То есть Вы хотите сказать, – с минуту подумав и взвесив каждое слово, произнёс опечаленный и поникший Кремнёв, внимательно выслушавший учителя, – что и у меня с диссертацией не получится, если что, если я, к примеру, в аспирантуре решу остаться и потом защищаться на кафедре?

– Ну почему “не получится”? – получится. И диссертацию ты защитишь в итоге в назначенный срок: советский научный конвейер работает исправно, без сбоев, – устало ответил Панфёров, тяжело и обречённо вздохнув. – Но только по тем исключительно темам будешь работать, которые тебе укажут профессора. И в рамках ИСТОРИЧЕСКОЙ МАТРИЦЫ, которую соорудили когда-то Байер, Миллер и Шлёцер; а вслед за ними – Карамзин, Соловьёв, Костомаров и Ключевский. Всё! Дальше пока что хода нет, дальше границы закрыты! Самодеятельность разводить с партизанщиной вперемешку тебе здесь никто не позволит, запомни. И так соответственно и живи…

Понятно, что после такой предельно-откровенной беседы желание учиться дальше у Кремнёва пропало напрочь. И уже весной 4-го курса он твёрдо решил для себя, что следующий 5-й курс станет у него последним в Университете…

10

С Панфёровым, напомним, Максим Кремнёв встретился 10 сентября. А с тренером университетских легкоатлетов Башлыковым Юрием Ивановичем он встретился вечером 7-го сентября, сиречь на 3 дня раньше. Что красноречиво свидетельствовало лишь об одном: спорт, лёгкая атлетика в частности, для 5-курсника Кремнёва были важнее Истории на тот момент – куда целебнее, полезнее и интересней. Там, во всяком случае, он значительно больше выкладывался и потел – ибо там отчётливо были видны перспективы роста.

Дело же было в том, что весной 4-го курса Максима, занявшего 3-е место на внутренних квалификационных соревнованиях университетских легкоатлетов, впервые включили в состав сборной команды МГУ, и он выступал на первенстве вузов Москвы и в одиночном разряде, и в эстафете. Максим специализировался на спринте, на 100-метровке в частности. А сборная МГУ, как и все остальные сборные легкоатлетов, включала в себя четырёх спринтеров для межвузовских эстафетных соревнований, самых увлекательных и захватывающих традиционно. Вот Максим в сборную и попал, что сулило ему большие выгоды в ближайшем будущем.

Башлыков ещё в мае, перед началом зачётной сессии и летним отпуском, обрисовал Кремнёву радужную перспективу на следующий учебный год. В конце сентября, по его рассказу, должен будет состояться ежегодный чемпионат Университета по лёгкой атлетике, что новостью для Максима не стало, понятное дело: в чемпионате он участвовал каждый год, начиная с первого курса, и всегда попадал в финал. Новости начинались дальше. После чемпионата, по словам тренера, сборная МГУ в полном составе улетит на недельные подготовительные сборы в Анапу, в университетский лагерь «Сукко». А в конце октября сборная легкоатлетов МГУ совершит поездку по странам Восточной Европы, входившими тогда в соц’лагерь, где будет соревноваться со сборными командами университетов Болгарии, Румынии, Югославии, Польши, Чехословакии и ГДР. Так что сборнику-Кремнёву было за что побороться. Выехать за казённый счёт за рубеж и собственными глазами посмотреть мiр очень ему хотелось… Но для этого надо было начать усиленно тренироваться уже с первых дней сентября, чтобы укрепиться в сборной. И счастливый и угарный Максим, держа в уме октябрьскую в Европу поездку, стал тренироваться с удвоенной силой – не три, как раньше, а шесть раз в неделю приходил в Манеж, исключая лишь воскресенье. В субботу у Башлыкова был выходной, как и у всех тренеров Центральной секции, – и Максим приходил и тренировался один, выкладывался на дорожке по-максимуму…

11

Кто знает, когда наш герой решился бы на запланированную встречу с Мезенцевой, к которой два года тайно готовился как к самому главному празднику сердца, планомерно настраивал себя на него, внутренне нервничал и волновался, подыскивал трогательные слова, самые правильные, искренние и душещипательные. А приехал в Университет осенью 5-го курса – и как-то вдруг сразу обмяк, съёжился и сдулся, утратил боевой настрой: неоправданно трусить стал и тянуть резину, откладывать встречу всё дальше и дальше по срокам – как это обычно делают тяжело заболевшие люди перед походом к врачу или обнищавшие должники, бегающие от кредиторов. Страшно ему вдруг стало до дурноты к БОГИНЕ своей подходить. Испугался, парень, что окаменеет и не проронит ни слова при ней; или, хуже того, чушь какую-нибудь несусветную наговорит ДАМЕ СЕРДЦА в первый и самый важный, самый ответственный момент, дураком себя перед девушкой выставит, клоуном-скоморохом. За что потом и стыдно, и совестно станет, от чего он не отмоется и не открестится вовек – так и будет ходить в чудаках ненормальных, косноязычных, а то и вовсе станет посмешищем. Да и растянуть мечтательное блаженство ему хотелось, не станем скрывать, в котором он два прошлых учебных года счастливо пребывал, возбуждённо-восторженный романтик-мечтатель… Но главное, почему он всё тянул и тянул две первые сентябрьские университетские недели, не осуществлял намеченного, – было ясное понимание того очевидного факта, что после встречи и знакомства с Мезенцевой для него наступит уже совершенно иная жизнь. Новая, яркая и счастливая, да, страстями насыщенная и впечатлениями! – но и пугающе-незнакомая одновременно, принципиально отличная от той, какой он, одинокий молодой человек, студент-холостяк свободный, жил и не тужил до этого.

После знакомства, понимал он, про свободу и независимость надо будет забыть, как и про спорт и старых товарищей, вероятно. Товарищ будет у него тогда уже только один – красавица и умница Татьяна. Самый близкий и дорогой человек, невеста, суженая, вторая половинка фактически, которую предстоит опекать и заботиться как о самом себе, которой – хочешь того или нет – надо будет посвящать уже всё свободное время и силы, внимание, ласку, любовь, теплоту душевную и всё остальное. А выдержит ли он такой груз, осилит ли? И будет ли он ему в радость – не в тягость?… Ведь после этого ей не скажешь: «Танечка, милая, подожди ещё пару месяцев, поживи без меня, пока я спортом займусь, первенство МГУ выиграю, в Анапу съезжу, а потом – в Европу. Нет у меня сейчас пока времени на тебя ни грамма, нет: извини пожалуйста и пойми, подожди до Нового года, подруга, а там видно будет». Подобные отговорки Мезенцева не примет, не допустит и не поймёт: тут и гадать нечего. Потому что они от лукавого, и никому не нужны; они не приемлемы, гибельны даже для двух по-настоящему любящих горячих сердец, – ибо способны молодые и неокрепшие, но чрезвычайно гордые и самолюбивые души больно уязвить, унизить и на всю жизнь обидеть.

Про это А.С.Пушкин очень хорошо написал, давая на будущее предупредительный совет своим молодым соотечественникам, вдруг вздумавшим обзавестись семьёй: «Жена – не рукавица: с белой ручки не стряхнёшь и за пояс не запхнёшь». А народ российский про это говорит ещё точнее, образнее и ярче: «Назвался груздем – полезай в кузов». Что в переводе на бытовой язык означает: «Обнадёжил девушку – женись, сукин сын, не води её, как глупую тёлку, за нос, не корми обещаниями и намёками. Взваливай груз семейной ответственности на себя – и тащи его безропотно до самой смерти…»

12

Словом, не ясно было даже и самому Кремнёву, когда бы он с духом собрался и к Мезенцевой подошёл, и предложил ей дружбу вечную и любовь до гроба, – если б о том не позаботился Сам Господь, организовавший им скорую встречу. И случилась она вот как: опишем её подробно.

На исходе второй недели после приезда в Москву, 19 сентября, если быть совсем точным, наш Максим в районе 15-ти часов по времени решил спуститься в столовую в цокольный этаж зоны «В» – чтобы плотно пообедать там перед очередной тренировкой, которая начиналась в 17.00 для всех спортсменов Центральной секции. Он вышел из блока в тапочках и тренировочном костюме, не спеша подошёл к центральному холлу, вызвал лифт, чтобы спуститься вниз, и замер в ожидании, посматривая на сигнальные лампочки. Обычная процедура для обитателей верхних этажей Дома студентов, крепко привязанных к подъёмникам.

Здесь надо сказать, пояснить читателям, что лифты в общежитии Главного здания, останавливавшиеся на каждом этаже, ходили чрезвычайно медленно: их приходилось ждать. Порою – долго из-за обилия студентов. Днём же с лифтами и вовсе была беда: они набивались под завязку внизу и до верха добирались с трудом и с большими задержками. Потому что были маленькими, рассчитанными на восемь человек всего. И было их не много. А желающих подняться даже и на нижние и средние этажи было немерено в учебные дни: 18-ть огромных Т-образных этажей насчитывалось в зонах «Б» и «В», как-никак, плюс четыре четырёхэтажные башни. Десятки тысяч жильцов проживали в Доме студентов…

Минут через пять лифт подошёл, наконец, и Максим благополучно спустился вниз, на первый этаж лифтового холла, душного, крохотного и шумного в дневные часы, плотно забитого возвращавшимися с занятий студентами, что обступили выходивших из лифта товарищей с двух сторон, ругались, нервничали, толкались локтями, намереваясь первыми заскочить в освободившуюся кабину и поскорее подняться к себе на этаж, опередив всех остальных ждущих… Продравшись сквозь них на выход, Максим выбрался из толчеи и духоты в коридор, где было потише и попросторнее, и легко дышалось… и вот там-то, в коридоре первого этажа зоны «В», он почти что лоб в лоб и столкнулся с Мезенцевой, домой возвращавшейся с улицы с дамской сумочкой на плече и широким уверенным шагом направлявшейся к лифтам…

Героя нашего будто горячей живой водой окатили из шланга, когда он БОГИНЮ свою увидел после 2-месячной летней разлуки, когда почувствовал рядом запах тела её и духов, – так ему вдруг стало празднично и хорошо внутри от созерцания её красоты, и сладко, и томно, и душно, и жутко одновременно. Почудилось в очередной раз, что такого восторга и счастья душевного он не испытывал ранее никогда – даже и после прочтения своей фамилии в списках зачисленных на истфак абитуриентов!…

Пару-тройку секунд, не более, они, сблизившись, пристально смотрели в глаза друг другу, взглядами прожигали один другого насквозь, после чего разошлись: Кремнёв направился на выход из зоны, Мезенцева, наоборот, – в лифтовый холл свернула, до отказа забитый студентами. Там она подошла к стенке, остановилась у двери лифтовой шахты в ожидании очереди, чтобы подняться к себе на этаж, замерла на мгновенье, задумалась. А ополоумевший от радости Максим, отойдя метров десять от лифтов, вдруг неожиданно остановился в проходе, будто что-то важное вспомнил или, наоборот, потерял, и на него один за другим стали налетать со спины и боков студенты, которым он загораживал путь… После очередного толчка и окрика недовольного он, наконец опомнившийся и вокруг себя не видевший никого, вдруг резко развернулся и засеменил назад сквозь толпу, повинуясь внутреннему влечению. Вернувшись к лифтам, он крадучись подошёл к холлу, остановился у угловой стенки, потом осторожно выглянул из-за неё – и сразу же увидел Таню, в толпе ожидавшую лифт.

Она была прелесть как хороша в ту минуту в сравнение с остальными ждущими, в окружении которых стояла, и кого Максим просто не видел, не замечал, которые, мелкие и ничтожные как лилипуты, терялись и исчезали на её царственном фоне. Отдохнувшая, смуглая, яркая и желанная, высокая и ладно скроенная на загляденье, статная, мощная и уверенная в себе, раскрасневшаяся и распаренная после прогулки, девственно-чистая, умная, гордая и непорочная, четверокурсница-Мезенцева царевну именно и напоминала в окружении своих многочисленных слуг, взиравших на неё завистливо и подобострастно. Заметно выделяясь в толпе ростом и внешним видом, она по-царски излучала окрест себя здоровье, энергию и божественный свет, дивные запахи осени и тепло, силу внутреннюю – да какую! – надменность и молодой задор, перемешанный с оптимизмом, с верою в собственную значимость и красоту. И тайное, пусть и неосознанное до конца желание властвовать над людьми в недалёком будущем, возвышаться и повелевать. Глаза её карие были чуть сощурены от нетерпения – и от неудовольствия, что приходится стоять и ждать с толпою вместе, и, одновременно, были огненно-жгучи, ясны и остры, как колодцы глубоки, чисты и прекрасны. Они столько таили в себе душевного жара, чувственной лавы и страсти, воли, надежды, любви, наследственного самообладания, самолюбия и гордыни, которую было не истребить, не спрятать за девичьей кротостью, – что не всякий молодой человек, даже и самый опытный и крутой, самый норовистый и важный, выдержал бы их напора и мощи.

Под стать хозяйке была и её одежда, подчёркивавшая её красоту. Одета Таня была в модный серый плащ трапециевидной формы, узкий в плечах и необычайно широкий и просторный внизу, дорогой, вероятно, и хорошо под неё подогнанный, поднятый воротник которого утопал в её распущенных каштановых волосах, заметно подкрашенных хной для придания золотистого блеска. Из-под плаща выглядывали новые кожаные сапоги чёрного цвета на каблуках, высокие голенища которых возле щиколоток были изящно собраны гармошкой. И сумка висела модная на её плечах, и изящный шёлковый шарфик украшал её шею!!!

«Богиня! Как есть богиня!» – мысленно шептал оторопевший от страха и восторга Максим, до краёв наполненный вдруг свалившимся на него счастьем. Он стоял и дурел от “мимолётного видения”, от созерцания “гения чистой красоты”, глаз не мог от Мезенцевой оторвать, грациозно застывшей у стенки как музейная статуя на постаменте – для всеобщего обозрения и ликования будто бы, для вдохновения, зависти и любви. Гордясь и любуясь БОГИНЕЙ СЕРДЦА во все глаза, заряжаясь её неземной красотой, статью, мощью и силой, он одновременно видел и сознавал (самовлюблённым павлином не был) всю собственную ущербность и мелкоту в сравнение с Таней. Понимал к стыду и ужасу своему, что не ровня он ей, не пара со своим низким социальным статусом и таким же низким ростом и худеньким телосложением. Разница в росте, статусе и одеянии особенно сильно были заметны и контрастировали теперь, когда его избранница была в дорогих сапогах на платформе и каблуках и широком модном плаще, а сам он – в стоптанных тапках и тренировочном костюме. Она была и выше, и тяжелее, и знатнее его – со стороны это было так заметно…

Сколько времени простоял так Максим, из-за угла любуясь своей Татьяной? – Бог весть. Не более минуты, наверное. Однако под воздействием его жаром пышущих глаз, прожигавших её насквозь как одухотворённый лазер, задумавшаяся Мезенцева вдруг вздрогнула и встрепенулась, вернулась в реальность из мечтательных грёз и повернула направо голову. И сразу же увидела следившего за ней Максима, по-детски прячущегося за углом, – и снисходительно ухмыльнулась от этого, скривила губы.

Ухмылки девушки Максим не увидел, впрочем, – и не расстроился из-за неё, не успел. Перетрусивший, он быстро спрятался за стенку, а потом и вовсе отошёл подальше от лифтов. После чего, вздохнув полной грудью и отчаянно тряхнув головой, он тихим шагом направился куда шёл – в столовую на обед, – весь светясь и горя изнутри ярким-преярким пламенем. Пламя было такое огромное и испепеляющее, будто его только что любовным керосином облили и подожгли – чтобы потом посмотреть, как долго будет Кремнёв духовным огнём гореть, и что после пожара от него останется…

13

Случайная встреча у лифтов стала воистину роковой: она взбудоражила и разворошила размеренную жизнь Максима как брошенная в дом граната, нарушила и перепутала все его 5-курсные архиважные и архи-нужные планы, со спортом связанные и практикой, дипломом и распределением. Нарушила и перепутала всё, одним словом, что и должно было определить в итоге его послеуниверситетское будущее, стоявшее на кону: светлое и радужное при определённых условиях и поведении, или же, наоборот, печальное. Вот куда и на что должны были уходить тогда все его напряжённые мысли и устремления, все его физические и духовные силы… Он же, дурачок малахольный, с того рокового момента ни о чём другом, кроме Мезенцевой, уже не думал, не горевал, не печалился, как другие его ровесники-студенты, не искал оптимальных для себя, будущего дипломированного специалиста-историка, путей для самореализации и закрепления в жизни, в профессии. Он, как капризный ребёнок, лишь страстно хотел быть рядом и только с ней – и всё! Чтобы видеть её постоянно, каждый Божий день, наслаждаться её красотой и статью… И в столовой он про неё, не переставая, думал после встречи у лифтов, и когда на тренировку шёл, и даже когда тренировался три часа кряду, по тартановым дорожкам ошалело бегал, он себе её представлял, царственно стоявшую в холле…

Не удивительно, что перед тем, как зайти в Манеж, он предварительно заскочил в Гуманитарный корпус, располагавшийся по соседству, и внимательно проглядел там расписание занятий 4-курсников возле Учебной части. Понял, что в течение всей недели у Мезенцевой будет по три пары ежедневно по расписанию, которые заканчиваются в 14,45.

«Значит, – мысленно стал соображать он, – после этого она оденется и пойдёт в общагу, не торопясь. Но перед этим зайдёт в столовую, скорее всего, – пообедает там с подругами. Все общажные так делают – делает и она… И дома, значит, она будет около четырёх часов, или чуть позже… Вот в это-то время мне её завтра и надо будет стоять и ждать возле её блока. Тянуть дальше нечего: глупо это…»

Именно таков был план, что созрел в голове у Кремнёва вечером 19 сентября – после прочтения расписания занятий Татьяны. С ним, с тем стихийно-рождённым планом, Максим тренировался сначала, с ним же вернулся с тренировки, с ним поужинал, купив колбасы и хлеба в буфете, с ним потом и заснул, всё время находясь при этом в каком-то куражно-восторженном состоянии.

И проснулся Максим тоже с ним, с ним и прожил полдня – до половины четвёртого пополудни, когда он, помывшись и одевшись в парадное, пошёл на 16-й этаж к 48 блоку, чтобы поджидать там Мезенцеву. Про неё одну он думал уже 24 часа – и больше ни о чём и ни о ком: не лезло ничто другое в голову…

Чтобы не привлекать внимания, он встал рядом с комнатой комендантши, хитрец. Сделал вид, будто бы это он ЕЁ, комендантшу, ждёт, будто что-то ему именно от НЕЁ надобно. Но при этом он держал взглядом лифты, которые открывались и закрывались без-перебойно с дверным шумом и грохотом, впуская и выпуская студентов. Всех, кроме Татьяны, которая задерживалась… Состояние Максима было такое же точно, как и вчера внизу после случайной встречи: он был в огне. И любовный грудной огонь его не подавал признаков спада…

14

Мезенцева вышла из лифта в начале пятого по времени – но не одна, а в окружении трёх подружек по блоку, которых Максим визуально знал, ещё по ФДСу помнил. Они все уставились на него, проходя мимо, он – на них, на Мезенцеву – в первую очередь, которая лукаво и вопросительно посматривала на Кремнёва, будто ждала чего-то…

Напрягшийся Максим поначалу дёрнулся, и хотел было сделать им четверым навстречу шаг – чтобы остановить виновницу “торжества”, попросить её задержаться, не уходить в комнату. Но в последний момент он отчего-то вдруг испугался – и спутниц Татьяны, и её саму, сияющую и счастливую как и вчера, благоухающую после осенней прогулки, – он как вкопанный к полу прирос и не сдвинулся с места… Не удивительно, что девицы прошли мимо него, что-то дружно обсуждая между собой и посмеиваясь при этом.

Одна из них, подойдя к 48-му блоку, достала из кармана ключ и стала не спеша открывать дверь. Остановившаяся же рядом Татьяна вдруг оглянулась назад и пристально посмотрела на застывшего в холле Максима, не сводившего с неё горящих, влюблённых глаз. И опять вчерашняя насмешливая и снисходительная ухмылка промелькнула на её пухленьких и сочных губках, которую Максим заметил, да, – но не понял и не оценил по достоинству…

Через секунду-другую дубовая дверь открылась и по-хозяйски скрыла за собою подруг, и Мезенцеву Таню – тоже. А оставшийся один Кремнёв постоял-потоптался в холле ещё минут пять в сомнении и нерешительности – и потом, понимая, что всё, и дальше ждать уже нечего, поплёлся к себе на этаж, не солоно хлебавши что называется. Придя к себе расстроенным от неудачи, он переоделся в обычную одежду, схватил в руки сумку и побежал в Манеж, где его ждал тренер и тренировка. Но и там он все три часа продолжил про Таню напряжённо думать: он твёрдо решил для себя, что завтра опять придёт к её блоку и попробует с ней встретиться и поговорить. А если повезёт – то и подружиться… А иначе ему нельзя – одиноко, тоскливо и без-приютно становилось ему без неё: такого с ним раньше не было, не замечалось…

15

21 сентября всё у Кремнёва с точностью повторилось, весь его вчерашний план. До обеда он Таню ждал в комнате, счастливый и возбуждённый безмерно: лежал на кровати и блаженно мечтал о ней, заложив руки за голову. Ничего не читал, не писал, не работал – не испытывал ни малейшего желания к творчеству. Голова его другим была занята, куда более желанным и важным… В час пополудни он спустился вниз и пообедал в столовой, а в два часа стал одеваться в парадное, укладывать волосы перед зеркалом. И в половине третьего он опять на встречу пошёл – занимать позицию у блока Мезенцевой. Огонь и кураж с него не спадал, и он не тужил об этом.

Мезенцева с подругами, как и вчера, появилась в холле в начале четвёртого – всё такая же бодрая и счастливая, до боли желанная и родная, как магнитом притягивающая к себе, любовью распалявшая душу и сердце Максима всё больше и больше. Хотя он и так горел уже живым ярким факелом изнутри, что был способен осветить и поджечь, как казалось, весь огромный Университет от первых его этажей и до шпиля.

Выходя из лифта, девушки громко беседовали о чём-то и от души хохотали, но завидя Кремнёва возле комнаты комендантши, вдруг стихли как по команде и дружно уставились на него, пытаясь понять, вероятно, что нужно этому чудаку, уже второй день маячащему возле их блока… Четыре пары горящих любопытством глаз смутили Максима и испугали, придавили к земле; и, одновременно, сковали стальными тисками грудь и пересохшее от волнения горло. Чувствуя, что в таком критическом состоянии он не произнесёт ни слова, а будет только стоять и мычать как глухонемой, наш горе-жених, заливаясь краской стыда, опять не сдвинулся с места и не сделал навстречу шаг – не исполнил, не совершил намеченного. Чем поразил и девушек, и саму Мезенцеву несказанно, если по её напрягшемуся лицу судить. Ироничная усмешка, как и вчера, появилась на её устах вперемешку с лёгкой брезгливостью, когда она проходила мимо. Такой же точно усмешкой она наградила Кремнёва, заходя вместе со всеми в комнату и мельком на него через плечо посмотрев…

16

Приросший к полу и красный как рак Максим стоял – и не понимал, что ему делать дальше. Возвращаться к себе ни с чем, чтобы завтра опять приходить сюда и столбом стоять на глазах у всех – смешить Татьяну и её подружек своим идиотским видом – было элементарно глупо, постыдно и дико даже. Этим стоянием он БОГИНЮ сердца не только не очарует и не приблизит, а, наоборот, отдалит, выставится перед ней как ничтожество полное, трус и клоун из цирка… А уходить – и не возвращаться больше, не мозолить Тане глаза было и больно и страшно ему, ужасно муторно и тоскливо. Этому противилось всё его естество, криком кричало прямо-таки!… Оставался последний вариант: не откладывать назавтра то, что можно и нужно было сделать сегодня. А именно: идти прямо сейчас, стучаться в дверь и просить ещё не успевшую раздеться Мезенцеву выйти из комнаты. Чтобы в коридоре им с глазу на глаз переговорить и, наконец, объясниться. Этот вариант был лучший из всех – но и самый страшный…

В нерешительности Кремнёв стал прогуливаться по холлу взад и вперёд, как он это обычно делал перед каждым стартом, накапливая для броска силы. Раз прошёл из конца в конец, два, а потом и три раза, на четвёртый заход собрался, чтобы набраться мужества… И вот в этот-то как раз момент распахнулась дверь 48-го блока, и из него лёгким шагом выпорхнула в коридор уже переодевшаяся в домашнюю одежду Мезенцева с маленькой записной книжкой в руках… и направилась к телефонным кабинам.

Завидя её в холле одну, одуревший от счастья Максим, что так для него всё удачно складывается, бросился ей навстречу.

– Здравствуйте, Таня! – почти прокричал он, подбегая к ней и перегораживая ей дорогу. – А я Вас жду!

– Меня?! – удивилась Мезенцева, останавливаясь перед Кремнёвым. – А что Вы хотите?

– Хочу познакомиться с Вами, давно хочу, страстно! – затараторил куражный и счастливый Кремнёв, как из одноимённого пулемёта густо сыпля словами. – Да всё как-то не решался на это, знаете, робел. Честно признаюсь. А теперь вот подумал: пора. Дальше тянуть нельзя: времени у меня уже почти не осталось… Таня, давайте сходим с Вами сегодня вечером погуляем. Мне сейчас на тренировку надо бежать, а вечером я свободен. Можно, я вечерком поднимусь к Вам сюда на этаж часиков этак в 9-ть, и мы куда-нибудь с Вами сходим? Хорошо? Договорились?

– Нет, не договорились, – тихо, но твёрдо ответила на это Мезенцева, лукаво посматривая на Кремнёва. – Я вечером занята: у меня много дел. Да и не хочу я с Вами гулять и знакомиться. Извините.

– Почему? – спросил Максим надтреснутым и упавшим голосом, круто меняясь в лице и чувствуя, что у него всё оборвалось внутри от подобных слов девушки и закровоточило.

– Потому что не хочу – и всё, не имею на то желания, – тихий и всё такой же твёрдый и недвусмысленный ответ последовал. – Идите на тренировку, занимайтесь своими делами, учёбой – в первую очередь; не отвлекайтесь на глупости, не надо: у вас диплом впереди, гос’экзамены… И спасибо Вам за всё, искреннее спасибо.

Последнее Мезенцева произнесла с чуть заметной нежностью в голосе, после чего внимательно взглянула на собеседника, как бы прощаясь с ним; и потом, обойдя Кремнёва с правой стороны, она направилась к одной из телефонных кабинок, произнеся на ходу:

– До свидания…

Она отошла, открыла пустую кабинку телефона-аппарата и мышкой нырнула туда, в её темноту кромешную, поплотнее закрыв за собой дверь, чтобы посторонние разговора не слышали, а Максим… наш горе-любовник Максим без-чувственным истуканом застыл в холле, будто вдруг умер или окаменел, ничего из происходящего не понимая… Через мгновение он очнулся и пришёл в себя, наконец, и, поняв, что разговор окончен, не начавшись даже, и ждать ему больше нечего, резину стоять и тянуть, он развернулся с сомнамбулическим видом и медленным и неуверенным шагом направился к себе на этаж, склонив на грудь голову.

Когда он вернулся в свою комнату, на него, бедолагу отвергнутого и оплёванного, было жалко и больно смотреть: он стал чернее и страшнее смерти… Вернувшись, он машинально переоделся, взял спортивную сумку в руки и поплёлся – именно так! – на тренировку убитым горем студентом, мало что и кого по дороге видя и почти ничего не соображая, что происходило вокруг. Только одна-единственная мысль в гудевшей голове его свирепой мухой без-престанно жужжала, назойливо требуя разъяснений, а именно: «Что такое сегодня произошло, и отчего так больно и тяжело на сердце?… И почему Таня не захотела даже познакомиться с ним, поговорить, пойти и прогуляться по улице? Чем он мог и когда так сильно обидеть её и так собой досадить, что она, не раздумывая и не мешкая ни секунды, куда подальше его послала? И даже и малейшего шанса ему не оставила, четверть шанса, десятую часть?…»

Он не мечтал, не загадывал и не рассчитывал, разумеется, когда готовился к встрече, что Мезенцева бросится ему на шею в первый же день и на все его условия и предложения согласиться, – он не был самонадеянным индюком, для которых “все бабы – похотливые и гулящие тёлки, все – суки”. Но и такого решительного отпора он тоже не ожидал, когда ему не было оставлено никаких шансов на будущее…

Тренировался он кое-как, понятное дело, – без огня и души, и без сил, фактически, – с трудом до конца добегал, топая на дорожке как слон и как паровоз дыша, напрочь утеряв вчерашнюю мощь, красоту и лёгкость, – чем поразил и, одновременно, расстроил тренера Башлыкова, ставку сделавшего на него на предстоящем университетском чемпионате.

– У тебя что-то дома случилось, Максим, да? – спросил он его под самый конец, прощаясь. – Вид у тебя какой-то болезненный и мрачный: не видел, не помню тебя таким. Да и тренировка наша сегодня, по сути, впустую прошла, ничего тебе не прибавила.

– Нет, Юрий Иванович, дома всё нормально, слава Богу, – тихо ответил Кремнёв, готовый расплакаться. – Не спал отчего-то всю ночь – вот и хожу весь день кислый и квёлый, будто в воду опущенный. Ничего, пройдёт завтра, не волнуйтесь…

17

Но и назавтра у него в точности повторилась картина в Манеже, и послезавтра: кризис его был глубоким, тотальным и затяжным, как это заметили все, кто знал Максима хорошо и близко, который (кризис) было таблетками не излечить, водными процедурами, массажами и уколами. Из Кремнёва будто бы скелет вдруг выдернули 21 сентября вместе с волей и жаждой жизни, – и он превратился в без-форменную амёбу, или в медузу о двух руках и ногах, со стороны на которую было тошно и больно смотреть, тоскливо и муторно находиться рядом.

Это было и плохо и некстати совсем – такая его душевная хандра, на хроническую депрессию очень похожая, что зиждется на сильнейшем стрессе и полном упадке сил, как хорошо известно. Ведь впереди его ждали ДЕЛА – очень и очень большие и крайне важные во всех смыслах. Ему надо было выигрывать первенство МГУ, что было вполне реально ещё даже и день назад, и к чему его Башлыков упорно готовил, – чтобы потом в команде университетских легкоатлетов ехать в турне по Восточной Европе и показывать себя там во всей красоте. Это, во-первых. А во-вторых, ему надо было начинать крутиться-вертеться ужом и на самом факультете, чтобы за Москву зацепиться худо ли, бедно ли, за теплое и денежное место в столице после окончания МГУ, как это тайно уже начали делать многие товарищи по общаге – те же Меркуленко и Жигинас. Оба они сделали ставку на выгодную женитьбу на москвичке: иного способа не было у иногородних студентов-выпускников остаться на ПМЖ в Москве, – и уже начали бегать по дискотекам и иным людным и злачным местам, чтобы суженую себе отыскать с квартирою и пропиской. И этим решить все проблемы разом и с трудоустройством, и с местожительством, и с карьерой.

И только отвергнутый Мезенцевой Максим на койке без-чувственным бревном валялся, с 21-го сентября начиная, этаким без-вольным и без-хребетным трутнем наподобие Обломова Ильи Ильича, – лежал, и всё про Таню без-престанно думал до боли в висках и мозгу… и не понимал, как дальше будет жить без неё… и будет ли…

«Любовь пройдёт, исчезнет всё, и ничего нет впереди, – с утра и до вечера тихо шептал он потрескавшимися губами слова популярной студенческой песни, величайший смысл которой он по-настоящему только на 5-м курсе понял и оценил. – Лишь пустота, лишь пустота… Не уходи… не уходи…»

18

Не удивительно, и закономерно даже,что первенство МГУ, проходившее на их стадионе 24-26 сентября, Кремнёв провалил с треском в том своём абсолютно-пустом и разобранном состоянии: в финальном забеге пятым пришёл из шести бегущих, предпоследним то есть, да ещё и с посредственным результатом 11,5. А планировал из 11-ти секунд выбежать, в тройку призёров попасть и получить медаль, что было ему по силам вполне, и к чему они с Башлыковым ещё с весны 4-го курса готовились.

Стометровка, которую он любил и на которой специализировался, – сложная дистанция и в физическом, и в психологическом смысле. Там нужно, помимо прочего, сугубо скоростного и атлетического, уметь вовремя концентрироваться, настраиваться и подводить себя к старту так, чтобы за 11-ть секунд всего – а именно за столько пробегал стометровку Кремнёв в студенческие годы, – чтобы за 11-ть секунд успеть форсировано выпалить из себя всё, что перед этим на тренировках скопил, суметь выложиться на дистанции по максимуму, и ничего внутри не оставить, ни капли “топлива”. Чуть-чуть отвлёкся или расслабился перед стартом, соперников, зрителей испугался, расстроился из-за чего-нибудь или просто не выспался перед стартом – и “тормознул”, не среагировал вовремя на выстрел стартёра, “проспал старт”. И всё – конец песне! Дальше можно уже не стараться – догнать соперников не успеешь: не позволит время. И останется только себя материть и корить, и готовиться к новым стартам, новых соревнований ждать, пока удачливые товарищи будут радоваться и красоваться на пьедестале.

Вот и с Максимом Кремнёвым подобный казус случился в последний учебный год: он, БОГИНЕЙ своей надломленный, уже на старте всё проиграл подчистую и задарма, и лишь спины товарищей в конце увидел. Дела амурные его расстроили и подкосили так, что не приведи Господи, как говорится!…

Но в сборную Университета его всё-таки взяли – в запас. Башлыков на том настоял, резонно заметив руководству Спортклуба, что запасной бегун у спринтеров обязательно должен быть в турне по Европе, ибо поездка предстояла долгая, двухнедельная, и по чужой земле. Случиться там может-де всё что угодно с каждым – травмы, простуды или пищевые отравления. И если не будет запасного спринтера в команде – эстафету придётся отменять. А это скандал, разумеется, и серьёзный, ибо эстафета традиционно – самое зрелищное и кассовое соревнование… Или же ставить случайного человека на какой-то этап, который и сам опозорится, и Университет опозорит. Чего допустить было нельзя категорически.

Доводы заслуженного тренера возымели действие, и опростоволосившегося Кремнёва взяли пятым, запасным спринтером в команду, с которой он в первых числах октября улетел на недельные сборы в Анапу, в университетский спортивно-оздоровительный лагерь «Сукко»… Те недельные сборы явно пошли ему на пользу: он там и воздухом надышался, и в море наплавался от души, благо что погода на Черноморском побережье стояла чудесная, 20-тиградусная, и фруктов вдоволь поел – персиков и винограда. Про Мезенцеву он там думать не переставал, разумеется, но думал про неё легко, без боли и надрыва столичного, без истерики. Далёкое расстояние притупило боль, и Максим на юге чуть успокоился…

19

Однако стоило ему вернуться в Москву, и всё началось сначала. Тоска в Москве на него навалилась такая – жестокая и всеохватная! – что мочи не было её терпеть. Мезенцеву хотелось видеть безумно, жившую теперь рядом с ним, на соседнем 16-м этаже в 48 блоке.

Но как это было сделать после случившегося 21-го сентября, когда его откровенно послали? – он не знал. Он теперь даже не мог стоять и караулить её в стекляшке как раньше – чтобы незаметно насладиться её красотой, чтобы той красотой напитаться. Понимал, что его легко могут заметить там – и она сама, и подружки, – прячущегося за колоннами. Вот уж смеху-то будет: повеселит он тогда людей своим идиотским видом и поведением!…

Понятно, что в таком плачевном состоянии ему уже ни до чего не было дела – ни до спорта и ни до учёбы, ни до диплома и распределения. До конца октября он только и делал, что валялся на койке пластом, заложив руки за голову, – глазами потолок буравил и про Таню, не переставая, думал, которую он потерял, так и не найдя ещё, и которую вернуть надеялся.

На тренировки в Манеж он ходил, не бросал бег, – но делал это для вида скорее, для галочки, чтобы его не выкинули из сборной в самый последний момент и не заменили другим спринтером. Надежд же со спортом он уже не связывал никаких и душу туда не вкладывал. Пусто было в его душе, как напалмом выжженной отказом любимой.

С Панфёровым он также встретился пару раз в октябре – и тоже по необходимости больше, не по зову сердца. Поговорил с ним по душам предельно честно и откровенно – уже как с равным себе человеком, почти что товарищем, от которого ничего не надо и, соответственно, нечего скрывать, – бренную жизнь с учителем обсудил на минорной ноте. В том смысле, что тяжела ему стала его молодая жизнь, в которой пропала цель бытия, смысл работы и творчества; в которой, наоборот, на голову сыпались одни проблемы и неудачи, разраставшиеся с каждым днём как грозовая туча… И от этого разрастания негатива становилось тягостно и темно внутри, и не было никакого просвета в ближайшем будущем, никакой подсказки, помощи или надежды. Хоть плачь! Про свои любовные отношения с Мезенцевой он скрыл информацию, ясное дело, – однако молодому и прозорливому учителю и без этого стало ясно, в чём главная причина тоски и внутреннего разлада выпускника… В конце Максим получил от опечаленного разговором Панфёрова тему диплома, касавшуюся исторических и геополитических предпосылок Отечественной войны 1812 года, – и всё. После этого он про университетского наставника благополучно забыл: сделал вид, что с головой погрузился в работу, что занят очень.

Сам же ни к чему не притрагивался совершенно ни в октябре, ни в ноябре, ни дальше – потому что не мог, не хотел, потому что всё ему надоело до чёртиков и опостылело: читалки, конспекты, книги, мать-История. Сил на учёбу не было никаких, да и не лезло тогда ничего в его зачумлённую любовью голову…

20

27 октября Кремнёв в составе сборной команды МГУ улетел в Болгарию, ставшую первой по списку в их двухнедельном спортивном турне. Там они соревновались 2 дня с легкоатлетами Софийского университета, завоевали много личных и командных наград. Выступили в целом успешно… Потом на очереди были Румыния, Югославия, Венгрия, Чехословакия, Польша и ГДР – страны бывшего соц-лагеря. И в каждой стране программа у гостей из Москвы была одинаковая как под копирку: до обеда – соревнования, после обеда – лёгкая тренировка на стадионе, где наставники сборной оттачивали прыжковую, метательно-толкательную и беговую технику у подопечных и шлифовали правильную передачу эстафетной палочки, важнейший элемент борьбы. А перед сном приехавшим из СССР парням и девчатам разрешалось походить-погулять по городу в течение двух-трёх часов и уже самостоятельно познакомиться, без гидов-переводчиков и экскурсоводов, сопровождавших команду на всём её пути, как живут соседи-европейцы и чем они заняты, чем кичатся перед советскими гражданами и что выставляют напоказ.

Надо сказать, что во время того турне все члены сборной МГУ были целы и невредимы по счастью, и были в строю – обошлись без инфекций и пищевых отравлений, растяжений и травм. Поэтому-то запасной Кремнёв в команде был не нужен, по сути, и до обеда он просиживал на трибунах все две недели – поддерживал и болел за своих. А после обеда он тренировался в общей группе – для вида больше, или же на перспективу, этим отрабатывая свой сытный командировочный хлеб, ну а вечером шёл гулять с парнями по столицам стран Восточной Европы – по Софии сначала, потом – по Бухаресту, Белграду, Будапешту, Праге, Варшаве и Берлину. Всё сам там увидел и запомнил накрепко, всё по достоинству оценил.

Какое же впечатление он вынес для себя из того своего первого и, одновременно, последнего зарубежного вояжа? какой сделал вывод на будущее и какую итоговую оценку увиденному поставил в сознании и памяти своей?… Ответ тут будет скорый, чёткий и однозначный: удовлетворительную, не более того. Другой оценки хвалёная и чопорная Европа от него не заслужила, увы. Восточная, главным образом и прежде всего, в которой он тогда побывал, но от которой не далеко ушла и Западная, вероятно, если вообще ушла. Европа – она ведь была единым и неделимым живым организмом с незапамятных древних времён, единой большой семьёй с одинаковой психологией и абсолютно хищническим мiровоззрением. Хотя семьёй и скандальной до неприличия, мелочной, склочной, скупой, подлой, задиристой и драчливой – да, согласен! – разделённой по причине скандальности, неуживчивости и нищеты высокими и густыми феодальными мещанско-эгоистическими заборами и крепостями, превратившимися со временем в этнические и мононациональные границы. Но сути-то эти границы не поменяли ни сколько: в отношении России Европа была едина и монолитна всегда – и всегда жестока, коварна, завистлива и враждебна…

Так вот, гуляя тёплыми и тихими осенними вечерами по восточно-европейским столицам, Максим уяснил для себя к вящей радости и немалому удивлению, что нет ничего в Европе такого, головокружительного и сногсшибательного, чего нет в России. И что златоглавая и патриархальная Царица Мiра Москва, в которой он уже пятый год счастливо и привольно жил, развивался телесно, духовно и нравственно, даст сто очков форы любому здешнему мегаполису по древности, величию, масштабу и красоте! И по культурности – тоже! Это есть твёрдый и очевидный, без-спорный и несомненный факт! – понял и навечно зарубил в своей памяти студент-пятикурсник Кремнёв, уроженец России, – и несказанно поразился понятому, возрадовался и возгордился.

Он, трезвый и думающий молодой человек, не зомбированный и не подверженный пропаганде, не чревоугодник-материалист, что существенно, не хапуга, готовый Родину продать за джинсы, пиво и жвачку, за красивую жизнь, – так вот, он вынес для себя из той двухнедельной поездки до смешного простую и очевидную истину, на которую ещё Панфёров ему намекал во время долгих домашних бесед. А именно, что известная и уже даже набившая оскомину фраза: «увидеть Париж – и умереть»!!! – есть чистой воды вымысел, сказка для взрослых, бред. Или же дешёвая вражеская агитка, пропагандистское клише, что сродни наркотикам, рассчитанное на дурачков-простачков – на промывку мозгов необразованным обывателям из России и на итоговую идеологическую и геополитическую победу в извечной войне двух глобальных мiровых систем, антагонистически и нигилистически настроенных друг к другу, – ЗАПАДНОЙ, ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ, и РОССИЙСКОЙ, ДОНОРСКОЙ, ЖИВОТВОРЯЩЕЙ. Победит в итоге Европа – она будет и дальше богато, сытно и комфортно жить за счёт порабощённых славян-русичей и их безграничных ресурсов, природных и трудовых. Победит Россия – нищая и пустая Европа кончится, схлопнется в два счёта, в историческое небытие уйдёт, растворится на без-крайних русских просторах, чтобы не умереть с голодухи. Как это и было раньше, в до-романовский и до-христианский период Великорусской Истории, который потому и клюют наши недруги-супостаты из века в век, густо дёгтем мажут.

Отсюда же – и примитивно-пошлые выдумки-байки про античную древность Европы якобы, про европейскую же колыбель христианства, «религию Света и Добра», и всё остальное – “великое, возвышенное и прекрасное”, – чему в действительности – грош цена. Нет на Западе ничего такого, нет! – не видел и не встречал Максим! – от чего одуреть и умереть можно, поехать умом. Красота и величие, культурная и религиозная древность Запада – миф, пустословие или баснословие, идущие от продажных историков уже многие сотни лет, которых дружно поддерживают своими антироссийскими бреднями братья-масоны и диссиденты, патентованные гедонисты-чревоугодники, а в целом – клоуны-пустозвоны. Двуличные, алчные и прожорливые деятели-перевёртыши, понимай, евреи по национальности или же их холуи, в быту всегда руководствующиеся принципом: «жизнь надо прожить ТАМ (в Европе, то есть), чтобы не было мучительно больно за без-цельно прожитые годы!!!»

Это такой же пошлый, дикий и бредовый, заказной и вульгарный вымысел, – понял и лично убедился Максим, – как и гулявший по стране миф все 1970-е годы про какое-то якобы немыслимое величие и талант иуд Солженицына и Ростроповича, Бродского, Аксёнова, Довлатова и Шемякина, и иных бесенят – помельче! Абсолютно без-совестных и без-принципных типов, услужливых лакеев Сиона, которых раскрутили на полную катушку и до небес приподняли на Западе исключительно для того, чтобы дурить русским людям головы, идеологически разлагать и порабощать их, настраивать против Власти, против собственной же страны. Показывать на их конкретных примерах, как всё, дескать, плохо и дико в СССР и, наоборот, прекрасно и складно на Западе, где талантливые люди как короли живут, в деньгах и славе как в собственной ванне купаются. А в Советской России, дескать, они никому не любы, не интересны и не милы: их там третируют, обижают и унижают якобы, мешают с грязью, с дерьмом, в грош не ставят товарищи коммунисты, для которых-де люди – мусор. В СССР якобы диктатура в почёте и тоталитаризм, а на Западе – свобода и демократия, и права человека…

21

Был и ещё один очень важный и принципиальный момент, который вынес для себя Кремнёв из той спортивной поездки на Запад. Уже в конце первой недели он затосковал по Москве, а всю вторую неделю он и вовсе только и делал, что отсчитывал до отъезда на Родину дни и часы: надоела ему Европа до чёртиков – хуже горькой редьки, прямо-таки. Именно там, в Европе, он ясно и твёрдо понял, будто рентгеном себя просветив, что он – убеждённый русский националист по крови и по мiровоззрению. И что убогие русские хаты Рязани, крытые толью или даже соломой подчас, окружённые тощими кустами ракит и покосившимися плетнями, меж которых то тут, то там просматриваются стаи уток, индюшек, кур, свиней и гусей, – для него всё это милей и желаннее во сто крат всех европейских соборов, замков, костёлов и ратушей. А рязанские зачуханные мужики и бабы в потрёпанных кофтах и ватниках, простодушные и хлебосольные, ему гораздо роднее и ближе по духу спесивых и норовистых поляков, немцев, венгров или румын – патентованных рвачей и скряг, пошляков, сутяжников и мещан, у которых лукавые улыбки на устах, а за пазухой – злоба и камень. Ему холодно, тоскливо и одиноко было с ними со всеми, гонористыми и чопорными европейцами, ему было там некомфортно, неуютно, скучно и тесно до слёз и душевной боли. Почти сразу выяснилось, что только на Родине он привольно и спокойно жил и дышал, только на Родине отдыхал душою и телом. Выяснилось, что РОДИНА – не пустой звук, не литературный штамп или затасканное клише писателей-патриотов; равно как и ЛЮБИМАЯ ДЕВУШКА, а потом и ЖЕНА, БРАТ и СЕСТРА, БАТЮШКА и МАТУШКА для каждого русского человека. Всё это – по-настоящему ОБИХОДНЫЕ, ЖИВЫЕ и ДЕЙСТВЕННЫЕ СЛОВА, СВЯТЫЕ и ПРАВЕДНЫЕ, ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩИЕ и ДУХОПОДЪЁМНЫЕ, наполненные, плюс ко всему, богатейшим внутренним смыслом и содержанием, что идут от пращуров из глубины веков ПОБЕДОНОСНЫМ ТОРЖЕСТВЕННЫМ ГИМНОМ …

22

«Неужели же ему так ничего и не запомнилось в той поездке? – может спросить удивлённый и покоробленный читатель-западник, для которого Европа – некий “град на холме”, место регулярного паломничества и поклонения. – Неужели ничего не осталось внутри, не зацепило молодому парню душу и сердце?… Странно это. Странно и чудно, и как-то неправдоподобно даже…»

Ну почему же “ничего”? – кое-что осталось всё же. Но только не в душе, а в сумке Кремнёва. В Румынии, например, он купил себе добротные кроссовки фирмы Romika, в которых ходил и бегал потом целых десять лет – и не знал горя. В России тогда таких кроссовок не было, не выпускала промышленность, полностью сосредоточившись на широкомасштабных оборонных проектах стратегического значения в ущерб бытовому ширпотребу… А в Югославии он себе же прикупил модный спортивный костюм из эластичной ткани, более для тренировок удобный, чем шерстяной, отечественный, в каком он до этого тренировался; да ещё купил пару блоков ароматизированных сигарет «Europa» и «Samuil» – университетским парням в подарок… А в Чехословакии и Германии было много пива на всех углах, пенного и душистого, аппетитного, которое чехи и немцы, бабы и мужики, молодые и старые, лакали вёдрами ежедневно и ходили по улицам пьяные в лом с выпученными глазищами, что-то вечно под нос буробили, вытирая ладонями сопли и слюни с губ. Смешно было на них, алкашей, смотреть, и завидно одновременно… Однако ж пиво советским студентам-спортсменам пить было нельзя – режим! Они же в Европу бегать приехали и побеждать, русскую удаль на стадионах показывать, а не соревноваться в количестве выпитого с местными затасканными чревоугодниками, мало отличающимися от русских выпивох.

Это и был, пожалуй, полный перечень того, что запомнилось, что вынес, а точнее – вывез для себя Максим из той осенней поездки по Восточной Европе. Всё! Больше автору и рассказать-то не о чем – простите! – при всём, так сказать, желании с его стороны.…

Глава 6

«Тебе принёс я в умиленье

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слёзы первые мои.

О! выслушай – из сожаленья!

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви святым покровом

Одетый, я предстал бы там,

Как новый ангел в блеске новом;

О! только выслушай, молю, –

Я раб твой, – я тебя люблю!»

                                 М.Ю.Лермонтов

1

В Москву с командой Кремнёв вернулся 10 ноября, в День советской милиции. И почти сразу же по приезду на него навалилась тоска – тяжёлая, изматывающая и без-просветная, – которая поедом ела Максима до отъезда ещё, поставив, видимо, цель совсем его, отвергнутого, извести, в ничто превратить, в половую тряпку. Живущую по соседству Мезенцеву ему опять захотелось увидеть – хоть мельком, хоть краешком глаз, – до боли в груди захотелось быть рядом с ней: чтобы любоваться её неземной КРАСОТОЙ, чтобы её КРАСОТОЙ восхищаться, подпитываться как раньше. Полгода назад он это делал быстро и без проблем. Теперь же всё многократно запуталось и усложнилось.

Первый день, день приезда в общагу, он ещё как-то пережил-продержался, нашёл в себе силы не киснуть, не паниковать, не подаваться сплину. Сначала вещи распаковывал в комнате и модными кроссовками и спортивным костюмом хвастался, примерить их всем желающим позволял, а попутно рассказывал сбежавшимся университетским дружкам про поездку и про саму Европу, про спортивные успехи сборной МГУ; привезённые подарки между делом раздаривал – полиэтиленовые пакеты в основном с красочными по бокам картинками. Их в устремлённой в Космос России тоже не было в те годы: они относились к категории дефицит.

Потом Максим спустился вниз и пообедал с Жигинасом в столовой. С ним же пошёл после этого и пиво пить в пивнуху к китайскому посольству, по душам тет-а-тет беседовать после двухнедельной разлуки, подробно рассказывать ещё разок про жизнь и порядки в Европе, что Серёгу сильно интересовало по какой-то неясной причине: спустя многие годы выяснится – почему. Вернулся он из пивнухи пьяненький и смертельно усталый вечером – и стразу же завалился спать. Спал спокойно и глубоко в ту ночь – последнюю спокойную ночь на пятом курсе фактически…

2

На другой день он проснулся поздно – в 10-ть часов по времени, когда Меркуленко с Жигинасом не было на месте: оба по делам убежали. А куда? – Бог весть. Они ему не докладывали. И только у надломленного любовью Максима никаких дел в мыслях и планах не было, как это случается обычно с солдатами-калеками, списанными со службы по инвалидности. Ничто уже не интересовало и не манило его, как прежде, энергией и бодростью не заряжало, – ни спорт, ни учёба, ни диплом, ни даже будущее распределение, контуры которого ещё даже и не просматривались. Поэтому-то он и лежал на кровати животом вверх, безвольный и опустошённый, – и только про Таню, не переставая, думал, к которой так долго стремился мыслями и душой, которая одна его тогда нестерпимо манила, мучила и волновала. Он представлял себе её раз за разом во всём чарующем блеске и красоте – и всё осознать и поверить никак не мог, и для себя принять терзающего душу факта: отчего у него с ней всё сразу же в глухую и непрошибаемую стену упёрлось? И быстро закончилось из-за чего, ещё и не начавшись даже?

«Неужели же я так противен ей, до такой невероятной степени, – лежал и гадал он, – что она никаких шансов мне не дала, даже и выслушать не пожелала?… Да-а-а-а! Дела! Не думал я, не подозревал, даже и в страшном сне не предвидел, что могу вызывать у девушек подобного рода чувства – отвратные и блевотные. Красавцем я никогда не был – согласен; не родился ухарем записным, от которого девчата дуреют и текут в два счёта. Но и не урод же я, как кажется, не дебил контуженный, не прощелыга, не жулик с вокзала, которые к людям подкатывают, чтобы объегорить и обобрать… И вдруг такое резкое и решительное “нет – и всё” из её уст. Никакой надежды она этим своим “нет” мне не оставила, никакой щелочки для борьбы и итоговой победной дружбы, прямо-таки совсем никакой…»

3

В полдень он, наконец, поднялся с постели, безжизненный и помятый, умылся, оделся, нехотя спустился в столовую и пообедал там в одиночестве и безо всякого аппетита, поняв, что без-полезно своих вертлявых корешков сидеть и ждать, одержимых московской пропиской и её получением. Потом он поднялся к себе на этаж опять и, категорически не желая ничего делать – над темой диплома думать, читать и писать, трудиться в поте лица, как и положено было выпускникам, его однокурсникам, – он провалялся на койке до половины пятого, ворочаясь с боку на бок. После чего он встал с кровати с кислым видом, накинул на плечи куртку, закрыл на ключ блок и нехотя побрёл в Манеж – на собрание сборной команды легкоатлетов. Там должны были подводиться спортивные итоги их зарубежной поездки и, одновременно, производиться финансовые расчёты, на которых каждому спортсмену-сборнику требовалось отчитаться, сколько он чеков за рубежом потратил, чтобы получить финансовую компенсацию от Спортклуба МГУ, или же, наоборот, оплатить чрезмерные расходы, которыми грешили некоторые студенты…

4

С собрания Кремнёв вернулся около семи часов вечера, и, не поднимаясь к себе, сразу же пошёл в столовую, чтобы поужинать по-человечески – поесть горячего, понимай, и не ходить в буфет поздно вечером, не питаться одной колбасой и сыром, портить этим желудок. В столовой он оплатил еду в кассе, потом получил положенное на раздаче, сел за свободный столик, которых вечером предостаточно было – в отсутствие москвичей, ужинавших дома с родителями, не в Университете, – и принялся после этого механически насыщать желудок, уставившись стеклянным взглядом в тарелки. Съел всё принесённое быстро, хотя и без аппетита, принялся за чай. И когда он его уже допивал, оторвавши голову от стола и по сторонам посматривая лениво, – то вдруг, опешив и побледнев, увидел слева от себя идущую по проходу к свободному столику Мезенцеву с подносом, ещё только собиравшуюся ужинать, когда до закрытия пищеблока оставалось всего ничего. Была она одна в этот раз, без подруг, одета была в дорогие синие джинсы и модный оранжевый джемпер с небольшим вырезом на груди, очень её украшавший…

Увидев свою БОГИНЮ после полуторамесячной разлуки, да близко, в нескольких метрах всего, – без-конечно-прекрасную, статную и манящую как и всегда, до боли родную, желанную и дорогую, свет и радость излучающую окрест себя, Божий праздник! – Максим окаменел на мгновенье и одурел, весь во внимание и восторг обратился, в сгусток воли-энергии, чувствуя, как бешено заколотилось в груди его ошалевшее от близкого счастья сердце; заколотилось, заныло сладко, как на краю обрыва, – и залило лицо и шею его вскипевшей багряной кровью, внутренним жаром тело наполнило, равно как и душу с мыслями. От этого жара внутреннего, нестерпимого, ему захотелось с места вскочить и очумело броситься к Тане – покуда она одна была, совсем одна, что с ней не часто случалось. Подскочить, обнять её крепко-крепко как родную сестру, с которой долго-долго не виделся, – и более не выпускать из рук никогда. Так и держать её вечно в своих жарких и крепких объятьях – и умереть потом вместе с ней!…

5

Но он не исполнил того, о чём страстно и жадно просило сердце, – не подошёл к Мезенцевой прямо там, в столовой, не стал отвлекать разговором милую девушку от еды – дал ей спокойно поужинать и чаю напиться, комфортно посидеть в тишине в огромном полупустом помещении… Поэтому он тихо и осторожно вылез из-за стола, чтобы не привлекать внимания грохотом стульев, также тихо собрал посуду и в мойку её отнёс. После чего, убедившись, что Мезенцева сидит на месте и всё ещё ужинает не спеша, он вышел из столовой через другую дверь, дальнюю от Татьяны, и поднялся по лестнице на первый этаж зоны «В». Но к лифтам не пошёл, а остановился на площадке с внешней стороны лестницы так, чтобы ему сверху было хорошо видно всех поднимающихся из столовой.

«Сейчас обязательно остановлю её – и поговорю с ней здесь же, на выходе, выясню отношения, – стоял и мысленно настраивал он сам себя, нервно теребя в руках свёрнутую вчетверо куртку. –  Лучшего места для объяснений и придумать трудно: и народа здесь нет почти, и тихо вокруг и спокойно. Лучше уж здесь и сейчас это сделать, чем опять к ней на этаж идти и там перед всеми позориться…»

Минут десять по времени он стоял и ждал в лихорадке, облокотившись животом о перила, внутренним огнём горел, при этом не спуская острых и цепких глаз со ступенек и без-престанно прокручивая в голове слова приветствия и любви – самые страстные, чувственные и задушевные, доходчивые, искренние и нежные одновременно, какие только помнил и знал из книг, и какие он БОГИНЕ своей в первые секунды встречи сказать готовился. Как искрящимся весенним солнышком мечтал её ими осчастливить и обогреть, сердце растопить девичье, душу расчувствовать и растрогать. А увидел Таню, царственно поднимающуюся наверх, – и все слова и приветствия позабыл, что спонтанно внутри рождались, растерялся быстро и безнадежно, ослаб, покрылся краской стыда. Только один страх вперемешку с ознобом и чувствовал, сковавший льдом его тело, губы и руки, почти полностью перекрывший воздух в груди, – противный утробный страх, который срочно требовалось побороть, чтобы в дураках не остаться…

Он и боролся, как мог и умел, насколько сил и внутренней мощи хватало, – он будто в омут бросился с головой, или под вражеский танк, когда выходил ей навстречу…

6

– Здравствуйте, Таня! – раздирая ссохшиеся от волнения губы, сказал он ей, отходя от перил и перегораживая ей дорогу к лифтам. – А я Вас жду… Увидел Вас только что в столовой – и не сдержался опять, простите. Захотелось к Вам подойти и поговорить, и, наконец, познакомиться. Меня две последние недели не было в Москве – всё мотался по белу свету. А теперь вот вернулся – и сразу же вспомнил про Вас. В столовой Вас только что увидел – и загорелся чувствами. Ещё раз прошу: простите.

– Добрый вечер, – в свою очередь ответила Мезенцева, улыбаясь лёгкой белозубой улыбкой и при этом с любопытством Кремнёва слушая и разглядывая, столбом стоявшего перед ней с курткой своей под мышкой; и потом, быстро оглянувшись по сторонам, она закончила достаточно добродушно и миролюбиво: – Только давайте в сторону отойдём, а то мы с Вами стоим тут на самом проходе как два истукана, мешаем людям.

Они отошли от лестницы к окну, выходившему во внутренний дворик Главного здания, остановились у подоконника, и Таня ещё раз с улыбкой взглянула на собеседника, взглядом зорким пронзила его насквозь, пытаясь будто бы до сокровенного в незнакомом ей человеке добраться и оценить его по достоинству; после чего она ещё раз спросила:

– Ну, так что Вы хотите-то, я не поняла? Кроме того, что Вас две недели не было.

– Хочу познакомиться с Вами, Таня, давно хочу! – выпалил Максим одним махом, с радостью чувствуя под воздействием милой девичьей улыбки и такого же добродушного взгляда, как ледяной панцирь страха и неуверенности свалился вдруг с плеч его, и стало ему от этого легко и комфортно сразу же, и даже весело на душе. – Возвращался вот вчера утром в Москву, и про Вас всю дорогу думал. И радовался от этих дум: что Вы у меня есть на Свете, что учитесь вместе со мной, и что скоро я Вас опять увижу – и порадуюсь от души, счастьем до краёв наполнюсь…

Сказавши это, Максим запнулся и замолк, словно воды в рот набравши, не зная, что говорить дальше: стихийное вступление его закончилось, слова иссякли, последние жаркие и искренние слова. Он только стоял и смотрел на БОГИНЮ сердца пронзительно, прямо и страстно – ответа от неё ждал, положительного, разумеется.

Наступила небольшая пауза в разговоре, когда оба не знали, что делать и говорить. Они стояли, потупившись, у окна – и собирались с мыслями…

Первой нарушила молчание Мезенцева, как виновница торжества, которой надо было что-то говорить в ответ по правилам хорошего тона остановившему её Кремнёву, настойчиво протягивавшему во второй раз руку любви и дружбы.

– Спасибо, конечно, – чуть подумав, ответила она, не спеша, опять внимательно и в упор взглянув на Максима. – Не скрою, Ваши слова мне приятны, да. Хорошо, когда кто-то посторонний про тебя с добрым чувством думает… Но только… я же Вам сказала уже при первой нашей в сентябре встрече, что не надо нам с Вами знакомиться и встречаться, не надо – лишнее это, поймите, и канительное. Особенно – для Вас, у кого диплом и гос’экзамены впереди. Начинайте готовиться к ним, не отвлекайтесь, отбросьте все глупости в сторону, все второстепенные дела. И тогда всё у Вас будет чудесно, поверьте, и не случится под конец учёбы никаких проблем. Мне же ещё потом спасибо скажите, что не задурила Вам голову и направила на нужный путь… Так что, всего Вам доброго, удачи Вам. И будьте счастливы, как говорится.

Мезенцева хотела уже было отходить от окна и идти к лифтам, но испугавшийся её ухода Максим, жаром вспыхнувший из-за этого, остановил её задрожавшим от волнения голосом:

– Подождите, Таня, секундочку, подождите! Пожалуйста! – затараторил он, пытаясь перегородить ей дорогу. – Поймите, я не могу жить без Вас, у меня без Вас всё из рук валится! Я, начиная с июня-месяца, без-престанно думаю про Вас, брежу Вами, и засыпаю, и просыпаюсь с Вашим дорогим именем в мыслях и на устах, с Вашим образом в памяти! Поэтому не уходите, не надо, не портьте мне жизнь. Прошу Вас! Давайте лучше сходим с Вами куда-нибудь завтра или же послезавтра, по Москве погуляем, по Ленинским горам. Давайте?! Во время прогулки поближе и познакомимся!

– Не надо этого всего, не надо, – уже серьёзно и твёрдо, чуть нахмурившись даже, ответила Мезенцева, не переставая в упор внимательно наблюдать за Максимом, который на глазах “сдувался”, катастрофически уменьшаясь в размерах и в росте, что на него из-за этого становилось жалко смотреть.

– Почему? – это было единственное, на что у него ещё хватило сил, понявшего, что его опять отшивают.

– Потому что… потому что у меня уже есть жених, – тихий и лукавый ответ последовал, который Кремнёва взорвал.

– Но у Вас же нет никого, Таня, нет!!! Зачем Вы так говорите?! – расстроенно выпалил он стоявшей перед ним девушке… которой сильно не понравились его слова, и, более того, они её больно по сердцу царапнули.

– И всё равно не надо Вам больше ко мне приходить – морочить себе и мне голову. Прощайте, – сухо сказала она, отворачиваясь, после чего отошла от Максима и через пару-тройку секунд скрылась в лифтовом холле, унося с собой навсегда покой и счастье его, но главное – его ДУШУ…

7

Она ушла, вторично не оставив никаких шансов Кремнёву, у которого после её ухода будто случился инфаркт – до того он ослаб и обмяк, обезумел и почернел в момент, чувство реальности утерял, чувство времени…

Через минуту и он, наконец, отошёл от окна, безжизненный и ошалелый, – но не к лифтам вслед за Мезенцевой пошёл, куда идти должен был, чтобы к себе подняться, а направился в совершенно другую сторону. Находясь в сомнамбулическом состоянии опять или в прострации, в без-памятстве полном, в без-чувственности и без-временье, он походил-погулял по первому этажу Главного здания минут десять, никого и ничего перед собой не видя, а потом через Главный парадный вход на улицу вышел, на свежий воздух, в котором нуждался его истерзанный организм. Там ноги сами собой понесли его на Аллею учёных сначала, а потом – на Смотровую площадку Ленинских гор Москвы, благо, что куртка его была под рукой, которую он и накинул на плечи, спасаясь от холода… На Смотровой площадке традиционно было много людей – и жителей города, и приезжих: молодёжь там сутками тусовалась уже и тогда, весело проводила время. Но подавленный провальной встречей Максим не видел никого вокруг, не замечал, мыслями весь в себя погрузившись, хотя всё время находился в самой гуще народа…

8

Сколько времени он гулял по территории МГУ? – он не помнил по причине полной потери памяти и внимания. Вернулся в комнату далеко за полночь, когда Меркуленко с Жигинасом крепко спали, да и в окнах Главного здания давно уже погас свет: уснули даже и студенты-полуночники… В комнате он тихо разделся и тоже завалился на койку с тяжёлым сердцем. Но до утра, однако, так и не смог заснуть: всё лежал и смотрел в потолок отрешённо – и при этом думал болезненно и мучительно, как и после 21 сентября, что же ему теперь дальше-то делать и как дальше жить с таким-то грузом на сердце… и надо ли. Думал – и пересохшими и потрескавшимися губами слова запавшей ему глубоко в душу песни всю ночь как заведённый бубнил, которые оказывались пророческими:

«Любовь пройдёт, исчезнет всё, и ничего нет впереди… Лишь пустота, лишь пустота… Не уходи… не уходи…»

Именно с этого момента, с вечера 11 ноября и покатилась под откос студенческая жизнь Кремнёва, так прекрасно начинавшаяся 4 года назад и так много чего ему поначалу сулившая…

Глава 7

«Я рождён, чтоб целый мир был зритель

Торжества или гибели моей.

Но с тобой, мой луч-путеводитель,

Что хвала иль гордый смех людей».

                                         М.Ю.Лермонтов

1

После последней и крайне неудачной встречи с Мезенцевой на первом этаже зоны «В», когда ни единого шанса Максиму не было опять оставлено его БОГИНЕЙ для взаимной дружбы, согласия и любви, ни даже четверть шанса, – после этого отвергнутый студент-пятикурсник Кремнёв сломался и скис уже окончательно, жажду жизни безвольно утратил, жажду борьбы. И, что было совсем уж худо в том его болезненно-надломленном состоянии, – он даже и не пытался выбраться из собственной душевной трясины – встряхнуться и взбодриться как-то, ситуацию правильно оценить самому или же с чьей-то помощью – родственников или друзей. Чтобы потом, себя самого взяв в руки, достойно выправить положение и не остаться в круглых дураках. А это значит: побыстрее найти себя – прежнего самостоятельного молодого человека, волевого, жизнерадостного и целеустремлённого, которого он из-за несчастной любви потерял, став по иронии Судьбы своей полной противоположностью.

Но нет, об этом он даже и не помышлял, увы, – он превратился после 11 ноября в некое безвольное и без-хребетное существо, слабосильное, кислое и аморфное, достойное одного лишь презрения от чужих людей, или жалости – от родственников. Вроде бы и тот же был паренёк на сторонний, поверхностный взгляд – да уже и не тот, не прежний, не непоседливый и амбициозный, которому не то что учёба и спорт, а и сама жизнь и судьба стали не в радость, а в тягость…

Такую разительную перемену в молодом парне, разумеется, заметили все, кто его хорошо прежде знал, кто с ним близко и плотно общался в прошлые годы. Однако ж реакция на подобное превращение была различная у людей, что естественно и объяснимо в подобных болезненных случаях. Так вот, родителей Максима она, перемена, перепугала насмерть, когда сынуля родненький навестил их однажды перед Новым годом, угрюмый, чёрный и чуть живой; тренера Башлыкова – сильно расстроила, понявшего по хронически-расслабленному и безвольному виду парня, что Кремнёва-спортсмена он потерял навсегда, неразделённой любовью как наркотой одурманенного; научного руководителя Панфёрова – напрягла, остро почувствовавшего из редких встреч в Универе, что его горем убитому подопечному до диплома уже дела нет. Никакого! А значит писать тот диплом, похоже, придётся уже самому Игорю Константиновичу, если он не хочет в лужу сесть со своим непутёвым студентом, выговор получить на кафедре за отвратительную работу и непрофессионализм. Товарищи же по общаге во главе с Меркуленко и Жигинасом стали дружно сторониться и дистанцироваться от него, чувствуя, что их бывший непоседливый кореш Максим не в себе и не подмога им в будущей самостоятельной жизни. Поэтому от него, зачумлённого и прокисшего, надо держаться подальше как от наркомана или запойного алкаша, или вообще прокажённого! – чтобы остаться целыми и невредимыми в итоге, не заразиться чужим безволием и пессимизмом, души собственные не загубить…

2

И всё равно, до Нового года и до начала последнего, 10-го по счёту семестра, опущенному бедолаге Кремнёву ещё как-то удавалось более-менее сносно жить в МГУ, даже и в отсутствие прежней тяги к учёбе и спорту. Ведь были ещё лекции у 5-курсников и семинары, пусть и редкие и пустые по сути, куда можно было от нечего делать сходить – развеяться и отвлечься мыслями от навалившейся хандры и паники, пообщаться с дружками-однокашниками на переменах. Как прежде посплетничать с ними и похохмить, опустошённую душу наполнить беседами, кипевшие мозги остудить, успокоить сердце. Отгородить сознание от безысходности и тоски, одним словом, от дурных предчувствий; пусть и на короткое время только, на пару-тройку часов… Да и в общаге той же, выйдя из комнаты, ещё можно было встретить знакомые лица на этаже, в лифте или столовой – товарищей по учёбе и спорту, по стройотряду. Чтобы остановиться с ними и потрепаться, опять-таки, потрапезничать вместе сходить или же на прогулку, смотаться в киношку или в какой-нибудь магазин, в пивнуху зачепушиться. Да мало ли злачных мест в Москве, способных одинокую душу отвлечь, обогреть, приютить и утешить.

А вот после Нового года, когда был с лёгкостью и с неким юмором даже сдан в январе-месяце последний потешный экзамен по научному коммунизму, и учёба у 5-курсников официально закончилась, всё! – вот тогда-то и навалились тоска и мрак на него всею своею массой. Были они тяжёлые и муторные как грозовые тучи, по-настоящему без-просветные и изматывающие, которые уже некому было развеять, и нечем было избыть. Бывшие товарищи-сокурсники куда-то вдруг сразу исчезли из виду, целыми днями пропадая на практике в разных частях и местах Москвы, а вечером крутя шуры-муры с дамами на предмет женитьбы. И Университет для Кремнёва вдруг опустел: он перестал встречать, спускаясь в столовую или гуляя по территории МГУ, знакомые лица, глаза и души. Только в Манеже разве они ещё остались, куда он, однако, всё реже и реже ходил за неимением сил и желания, занимаясь спортом уже исключительно как физкультурник.

Дико, нелепо и больно будет сказать – этот биографический факт из жизни главного героя романа неправдоподобно и клеветнически прозвучит для многих читателей, – но он даже и Меркуленко с Жигинасом после Нового года вдруг потерял из вида, двух закадычных дружков-наперсников своих, давних приятелей по общаге. Оба в последнем семестре землю прямо-таки носом рыли, чтобы остаться и закрепиться в Москве через коренных москвичек, – и делали они это исключительно поодиночке, что поразительно, как работают те же карманники-щипачи, скрывая друг от друга результаты подпольных трудов; и оба же и не сговариваясь прятались и от Кремнёва тоже.

Максиму было и чудно, и грустно, и крайне обидно, как легко догадаться, подобное узнавать от совершенно посторонних людей: что его давнишние друзья-сожители, Колян и Серж, ведут за его спиной некие “сепаратные переговоры”; а если серьёзно – тараканьи бега устроили, или мышиную возню за московскую воистину золоту прописку. И эту свою унизительную и непотребную возню-канитель и тот и другой тщательно от него скрывали, прятали как ЖИЗНЕННОЙ СИЛЫ секрет, или как тот же ЭЛИКСИР МОЛОДОСТИ. Чтобы душевно-сломавшегося Кремнёва облапошить в итоге, объегорить и опередить, с носом его, неудельного чудака, оставить в деле получения тёплого места в Москве, и одновременно – уютного семейного гнёздышка…

3

Особенно больно Кремнёву про “сепаратизм” и двурушничество Меркуленко было слышать – давнишнего соседа по комнате и по койке. Человека, кто, по идее, должен был первым протянуть Максиму руку помощи в трудную для того минуту смуты и раздрая душевного как самый близкий ему в МГУ студент. А не бегать от него, не шарахаться как от тифозного и не искать втихаря места будущего трудоустройства исключительно для себя одного – а уж никак не для друга. Ведь с Колькой Кремнёв познакомился раньше всех остальных – ещё на сочинении, помнится, третьем по счёту вступительном экзамене на истфак. И было для обоих то их знакомство шапочное ярким и запоминающимся… Так вышло, что они писали сочинение в одной аудитории, и экзаменаторы посадили их ещё и за один стол случайным образом. И сразу же Колька, вплотную придвинувшись, шёпотом спросил Максима, как, мол, у того обстоят дела с русским языком. Максим ответил, что нормально, вроде бы, что язык он знает на твёрдую 4-ку и не опасается за него.

– Хорошо, – прошептал ему на ухо просиявший сосед. – Поможешь мне тогда, если что, если слово какое трудное попадётся. А то ведь я в прошлом году именно за сочинение двойку на вступительных экзаменах получил: ошибок много наляпал. Пришлось целый год из-за этого пропускать, и теперь вот вторично приезжать и сдавать экзамены… Давай с тобой договоримся так: будем писать сочинение по отдельности, разумеется, чтобы друг другу не мешать, а под конец обменяемся написанными работами: ты проверишь мою свежим взглядом, а я – твою. Ну и если что не так – подскажем друг другу ошибки. Хорошо? Согласен?

Максим, не задумываясь, принял условие, выгодное и ему тоже, после чего оба принялись за работу – писать сочинение на свободную тему, которая в тот год звучала так: «жизнь прожить – не поле перейти»… За полчаса до конца они закончили писанину и незаметно обменялись текстами: Максим стал внимательно читать каракули Кольки, тот – его. Максим нашёл у соседа три орфографические ошибки, сосед у него – ни одной. После чего они вернули друг другу листки, ещё раз пробежали глазами тексты – и отдали их по звонку экзаменаторам для проверки, надеясь на успех. А на последнем экзамене по иностранному языку они не встретились, разведённые по разным этажам и аудиториям… Уже в сентябре выяснилось, что Колька получил за сочинение 3-ку, Максим – 4-ку. Но по совокупности набранных баллов оба в итоге прошли – и стали студентами истфака.

И каково же было их удивление, замешанное на бурной радости, когда 31 августа они увидели друг друга в одной 425-й комнате общежития в 3-м корпусе ФДСа, куда их поселило руководство курса помимо воли: новичков всегда так селили – как Бог на душу пошлёт. Оба узнали, что отныне им предстояло не только вместе учиться, но ещё и бок о бок жить – спать на соседних койках то есть, вместе ужинать за одним столом, делить по-дружески вещи, конспекты и книги, радости и печали, а по утрам на занятия в Универ на переполненных автобусах вместе ездить, – чему никто из них не расстроился, разумеется. Наоборот – обрадовался знакомому уже человеку, с которым на абитуре сочинение вместе писал и даже посильную оказывал помощь…

4

В 425-ю комнату, помимо них двоих, руководством истфака были поселены, согласно внутренним правилам Дома студентов МГУ, и ещё три паренька-первокурсника: это Елисеев Сашка из Горького, про которого много писалось выше, Ахметзянов Рамзис из Казани и Серебряков Санёк из Прибалтики. Так они впятером и прожили весь первый год обучения – тихо и спокойно в целом, без больших неприятностей и проблем, которые случались порой у некоторых особо неуживчивых провинциалов. Общага есть общага, что там ни говори: не всем она показана по характеру и воспитанию. Ибо не каждый способен в большом коллективе жить, смирять ради других свои страсти, прихоти и желания; или же, наоборот, уметь противостоять толпе, понимай – оберегать-отстаивать драгоценную сущность свою, сохранять неповторимую божественную индивидуальность… Поэтому-то некоторым иногородним студентам-барчукам богатые родители снимали жильё в Москве: отдельные комнаты или даже квартиры, – этим отгораживая и уберегая своих изнеженных чад от тлетворного влияния коллектива.

Внутренняя идиллия 425-й комнаты, однако, оказалась временной и обманчивой. Ибо по окончании курса Меркуленко, Елисеев и Кремнёв остались уже втроём; сиречь осознанно захотели и дальше продолжать жить вместе, тесниться в одной комнате, – ибо каждого из них троих такое дружеское соседство вполне устраивало… Зато не устраивало оно Ахметзянова Рамзиса, скрытного, ушлого и на удивление жадного типа из породы людей “себе на уме”, переведшегося на истфак из Казанского университета, где перед этим он отучился два полных года, но что-то там ему не понравилось, не устроило: низкий образовательный уровень и провинциальный статус, видимо… Так вот, соседство русских парней ему, нацмену лукавому, хитрожопому, было категорически не по душе, как выяснилось, от которых он сознательно отгораживался целый год “высокой стеной”, жрал домашний изюм втихаря и все присылаемые ему из дома посылки. И не удивительно, что по окончании первого курса он, не раздумывая ни секунды, собрал вещи и переселился в комнату к братьям-татарам – и сразу же повеселел и расцвёл лицом: с единоверцами и едино-кровниками жить ему было гораздо спокойнее и приятнее во всех смыслах.

Ну а Саньку Серебрякова, красавчика из Литвы, как две капли воды похожего на актёра В.Коренева, сыгравшего Ихтиандра в фильме «Человек-амфибия», весной и вовсе отчислили из МГУ – за регулярные прогулы занятий, неуспеваемость и аморалку. Не захотел этот слабохарактерный, хотя и талантливый парень учиться у них по причине отсутствия воли, а хотел только по Москве ежедневно шататься этаким молодым франтом, деньги родительские просаживать в магазинах и кабаках, да амурные дела крутить с чокнутой аспиранткой-филологом – дочкой какого-то партийного вождя из Свердловска. Она-то и выжала из него все соки в итоге, законченная нимфоманка, от учёбы и друзей отвадила, стерва, от дисциплины. Она же его и на весь факультет ославила ближе к весне как аморального и без-совестного обольстителя, обманувшего-де её ожидания и надежды, убившего в ней веру в людей! Написала истеричное письмо-донос в деканат истфака, что студент-развратник Серебряков, паскудник и кобель, ещё осенью-де охмурил её и якобы силой склонил к сожительству, чистоты и девственности лишил, взамен клятвенно обещав жениться. Однако исполнять обещанного не собирается до сих пор, нелюдь о двух ногах, водит её за нос, якобы, с осени начиная, и только денежки из неё сосёт – и кровушку! Примите, мол, к негодяю меры, и срочно! Накажите его примерно, прохвоста и аморала, спасите её, несчастную мадам, затраханную нечестивцем! А то, мол, она может и дальше пойти в своём гневе – и выше. И тогда, дескать, меры будут приниматься уже лично к вам – равнодушным к бедам других чиновникам.

Бодаться с чумовой и мафиозной бабой не стали работники деканата: себе дороже вышло бы. И без-путного “кобеля”-Саньку они в итоге отчислили в середине марта по её клеветническому заявлению, помноженному на его прогулы. И на освободившееся место в комнате как раз и пришёл к ним Серёга Жигинас, который до этого с другими парнями жил, но что-то там у него не сложилось.

Западный украинец-хохол Жигинас два первых общеобразовательных курса учился с Меркуленко в одной группе и даже сидел с ним за одним столом. Подружился с ним на занятиях, регулярно начал бегать к нему в комнату по вечерам, познакомился там с Елисеевым и Кремнёвым. И упросил их весной первого курса взять его к себе жить вместо отчисленного Серебрякова, на что последние согласились, понимая прекрасно, что их не оставят втроём, что всё равно кого-то да подселят в порядке уплотнения. Так лучше уж знакомого Жигинаса взять новым соседом, проверенного человека, чем неизвестно кого.

Серёга и влился в итоге в их коллектив, начиная со второго курса, и, надо сказать, успешно. Был он жилец не конфликтный, покладистый и дисциплинированный, в отличие от отчисленного Серебрякова, посылки из дома втихаря не жрал, как Ахметзянов Рамзис. Да и не присылали ему никогда посылок: родители его давно развелись, разъехались по разным городам Хохляндии, завели там новые семьи. И он был из них двоих никому не нужен фактически. Хотя справедливости ради надо сказать, что отец деньги ему в Москву высылал регулярно в дополнение к стипендии: Серёга в Университете не бедствовал… Учился он ровно все пять лет, пусть и без огонька и страсти, не хватал никогда звёзд с небес – в твёрдых середняках числился. Однако про это уже подробно писалось выше – не станем вновь повторять…

5

А весной второго курса ушёл от них и Елисеев Сашка – сам ушёл, напомним, по собственной воле, а не по пинку под зад и не по доносу злобному от любовницы. Офицером-десантником захотел парень стать, настоящим, мужским заниматься Делом. И вместо него на 3-ем курсе к ним подселили Бугрова Мишаню – хитро-мудрого еврея из подмосковного Зеленограда, сиречь коренного москвича.

Отметим, что подобные фокусы с жильём только одни евреи и могли проделывать: и раньше, и теперь, и всегда. Совестливым русским парням и девчатам такое очевидное беззаконие недоступно и неприемлемо даже и в малой степени. Поясним, что автор здесь имеет в виду и на что намекает.

Так вот, в МГУ ещё с середины 1930-х годов, когда государство взяло под плотный контроль советскую Высшую школу, – именно тогда и сложилась двухуровневая система зачисления студентов на разные университетские ф-ты. Заключалась она в следующем. Поскольку иногородних абитуриентов традиционно в МГУ приезжало поступать гораздо больше, чем москвичей, и им, плюс к этому, была ещё нужна и общага, – то и конкурс для них был гораздо выше, чем для выпускников столичных школ. Разница составляла 2 – 3 балла, как правило, в зависимости от факультета, и была существенной даже и на сторонний, обывательский взгляд. Понятно, что москвичи таким образом сразу же получали для себя большую фору в виде низкого проходного барьера, который был по силам даже и среднестатистическим столичным школьникам-лоботрясам. И не удивительно, закономерно даже, что многие из москвичей, поступив в Университет в итоге, были подготовлены значительно хуже иногородних студентов.

Делёж на приезжих и коренных горожан осуществляла Приёмная комиссия, где от абитуриентов сразу же требовалось указать точное местожительство, подтверждённое справкой. Москвичи прямиком направлялись в один поток, особый и облегчённый; гости столицы – в другой, с высокими проходными баллами. Жителям Московской области была предоставлена возможность выбора. Они могли записать себя в москвичи и тем самым значительно облегчить условия приёма, но при этом они обязаны были написать заявление ещё до экзаменов на отказ от предоставления им жилья в Доме студентов МГУ и потом уже, в случае успеха, думать о жилье самостоятельно. А могли записаться и в иногородние, хорошо подумав, значительно повышая этим для себя проходной барьер, повышая риски не-поступления, – но одновременно, в случае успеха, гарантированно получая койку в общаге и снимая с себя и с родителей огромную головную боль за будущее проживание в столице – дорогое во все времена…

6

Мишка Бугров, житель Зеленограда, был коренным москвичом, поступил на истфак по облегчённому варианту то есть, набрав на вступительных экзаменах на 4 балла меньше в итоге, чем тот же Максим Кремнёв, иногородний рязанский житель. Общежитие ему не полагалось, ясное дело: он ездил на занятия всякий раз из родительской зеленоградской квартиры.

Ездить ему приходилось долго и муторно, спору нет: его родной город далеко от Москвы расположен, изначально задуманный премьером Косыгиным как подмосковный науко-град наподобие Дубны, Серпухова или Пущино. Алексей Николаевич в перспективе мечтал даже сделать Зеленоград мiровым центром электроники – ни много, ни мало (какими стали впоследствии Силиконовая и Кремневая долина США). Именно с таким расчётом всё там и создавалось, и строилось.

Никакого Центра в итоге не получилось – не позволили славянам-русичам этого сделать западные финансовые воротилы через пятую колонну в Москве, – но сам-то город получился прекрасным. Всё в Зеленограде хорошо, любо душе и глазу: много воды, много зелени, чистый природный воздух. Даже и свой собственный институт имеется – МИЭТ. Один большой минус был почти сразу же – до Москвы было далеко добираться тем, кто в столице работал или учился. И пригородной электричкой Мишка пользовался, и метро, и столичным транспортом. 2,5 часа он в итоге на дорогу тратил только в один конец, приезжал на учёбу потрёпанный и измученный как тот же горняк после забоя, вечно дремал на лекциях, садясь на верхние ряды аудиторий. Но что делать? Таковы были правила общежития, придуманные не для него одного – для всех. На истфаке учились студенты-областники, к примеру, на абитуре записавшиеся в москвичи и значительно облегчившие себе тем самым условия приёма, которые потом ежедневно из Каширы на занятия ездили, из Можайска того же. Истощили-извели себя поездками за 5 студенческих лет по максимуму, не приведи Господь, питались каждый день на колёсах, спали в вагонах электропоездов. Учёба для них стала настоящим адом по этой причине: они очень завидовали иногородним студентам, которые жили в Главном здании МГУ и добирались до Гуманитарного корпуса всего за 10 минут…

7

Вот и Бугров завидовал все 2 года, учась на истфаке плохо с первого дня, без души и огня, без стипендии, – но не из-за дальней дороги это происходило, нет. Он просто был раздолбай без-путный, по натуре – ленивый нетяг. Но родители-то его сердобольные про то не знали, не желали знать. Они всё на дальнюю дорогу грешили, верили и надеялись, что живи он поближе к учёбе, допустим, как те же иногородние студенты живут, – и всё у него тогда выправится с оценками, тяга к знаниям сама придёт.

Однако они не только верили и мечтали, топчась на одном месте и занимаясь маниловщиной, – они ещё и проворачивали дела как истинные евреи, чтобы приблизить мечту, и сказку для сына чтобы сделать былью. Тем паче, что имелись у них возможности для того, и не маленькие. Отец Бугрова работал в МИЭТе, был там деканом какого-то факультета и доктором наук. Фигура, ясное дело, в научно-образовательном мiре столицы не шуточная и не пустяшная… И вот однажды, по совету ушлой супруги, он приехал на исторического ф-та МГУ, встретился там с деканом как с равным и пожаловался ему в приватной беседе на плачевное состояние сына Миши, который не в состоянии, дескать, нормально учиться из-за проклятой дороги – все силы якобы она отнимает у него, всё время свободное и весь талант. Ну и попросил под конец, чтобы сынулю, в порядке исключения, поселили в университетское общежитие. Тогда, мол, дела у него как по маслу пойдут, и оценки его сразу улучшатся. Взамен что-то хорошее пообещал, вероятно, от чего декан истфака не смог отказаться…

8

Так вот и оказался москвич-третьекурсник Бугров жителем ФДСа в итоге, соседом по комнате Кремнёва, Меркуленко и Жигинаса – иногородних студентов МГУ. Ситуация из ряда вон выходящая, как легко догадаться, которую только одни евреи, повторим, и могли провернуть. Другим подобные фокусы не под силу были.

Да только не в коня оказался корм, увы и ах, и старания папаши мафиозного были напрасными, вредными даже, о которых тот, наверное, сто раз потом пожалел. Потому что его пустой и без-путный Мишаня, пока ещё дома жил, был под родительским строгим надзором худо ли, бедно ли, был в узде. А попав в общагу, достаточно людное место со своими жёсткими внутренними законами, правилами жизни и поведения, он оказался полностью предоставленным самому себе, – и не справился, чистоплюй столичный, с тлетворным влиянием коллектива. Не прожив в ФДСе и месяца, он сразу же был втянут в университетскую карточную мафию, где страсти нешуточные кипели по вечерам и ночам, где на кону крутились большие “бабки”.

Довольно быстро он заразился игрой по самое некуда, стал пропадать за картами каждую ночь, а днём отсыпаться в пустой комнате. Деньги стали у него водиться на красивое житьё-бытьё, на дорогие шмотки, такси и сигареты «Мальборо», хотя он и не получал стипендию ни одного семестра. Карты – заразная для тщедушного человека вещь, не слабее по пагубному воздействию разврата, алкоголизма и наркомании…

На учёбу Мишка плюнул в итоге, утратил к Истории всяческий интерес, и после Нового года перестал совсем ходить на занятия, полностью переключившись уже на ночные игорные страсти. За это и за невыполнение домашних заданий его вынуждены были отчислить весной работники деканата – студента-третьекурсника, напомним! – за регулярные отсутствия на факультете, где его не видели с 20 января, момента окончания зимней сессии.

Но он не сильно расстроился из-за этого, если расстроился вообще. Потому что он уже научился зарабатывать себе лаве на сладкую и вольную жизнь, какую Мать-История ему никогда бы не обеспечила.

Так вот Мишка и стал профессиональным игроком в итоге, завсегдатаем столичных игорных домов и сочинских ночных клубов. Поговаривают, что он добился там немалых успехов и денег, и даже ИМЯ сделал себе карточною игрой…

Но нам в данном случае не это интересно и важно, не профессиональные успехи и сладкая жизнь каталы-Бугрова, отчисленного из МГУ, а то, что, начиная с 4-го курса, Меркуленко, Жигинас и Кремнёв жить и учиться остались уже втроём. Сначала в башне втроём год целый жили, потом – на 15-м этаже зоны «В». И так втроём они Университет и закончили…

9

Из приведённого краткого жизнеописания дружков-сожителей Максима видно и невооружённым глазом, что астраханец Меркуленко Николай, по логике вещей, должен был бы стать на истфаке самым близким человеком Кремнёву. Хотя бы потому уже, что познакомился с ним раньше всех в МГУ – раньше Жигинаса того же и будущих товарищей по курсу, кафедре и стройотряду. Потому что помощи у абитуриента-Кремнёва просил на вступительном сочинении – и получил её, реальную, зримую помощь, без которой ещё неизвестно, как бы сложились в итоге его дела с очередным поступлением. Да и четыре прожитых рядом года что-то да значили, согласитесь, друзья. Колька, во всяком случае, не должен был поворачиваться задом к Максиму, когда на того внезапно накатила на 5-м курсе любовная хандра, не имел права откровенно издеваться над ним, презирать, вынужденно ослабшим, плеваться в него как в отхожую яму. Не должен был, нет… однако ж вот взял и плюнул, паскудина. Да так смачно, откровенно и от души, что Максим тот дружеский его плевок на всю оставшуюся жизнь запомнил…

Меркуленко, как уже отмечалось раньше, принадлежал к той гнусной и подлой породе людей, которые перед сильными мiра сего, перед людьми со связями и деньгами готовы были в три погибели гнуться, лебезить и унижаться, кривляться наподобие шлюх и безропотно и охотно “подставлять задницы” для утехи. Потому что, элементарно, им было выгодно это холуйство и стояние раком: много хорошего можно было для себя поиметь подобным продажно-угодливым поведением. И, наоборот, такие лизоблюды, пройдохи и проститутки, как правило, издеваются и унижают слабых, тщедушных и добрых людей, от кого, по их мнению, нет и не будет в будущем никакого прока.

Подобное Колькино бл…дское поведение Максим много раз уже подмечал на младших курсах – и не любил за него дружка-сожителя, потому что сам таким подлым и вертлявым гнусом никогда не был. Наоборот, он всегда старался слабого и мелкого защитить по возможности, а сильного на место поставить. Сам он, впрочем, слабеньким и тщедушным на первых 4-х курсах не был, да и учился сносно, – поэтому-то Меркуленко его открыто никогда и не цеплял, вёл себя с ним достаточно уважительно и корректно…

10

Всё поменялось в худшую в их взаимоотношениях сторону именно в последний учебный год; после 21 сентября, если уж быть совсем точным, когда Кремнёв вдруг резко и здорово ослаб, прямо как шарик воздушный сдулся, жажду жизни когда утратил после неудачной встречи и беседы с Мезенцевой в коридоре. И Меркуленко эту внутреннюю и разительную перемену в нём, эту душевную слабость и пустоту сразу же почувствовал подлым и поганым своим нутром, будучи единственным соседом по комнате, – и, как настоящий хищник-рвач, моментально пошёл в атаку.

Первый раз он больно “укусил” Максима в 10-х числах октября, когда Кремнёв из Анапы с командой только-только вернулся. И произошло это знаковое для обоих событие так – опишем его поподробнее.

На спортивно-оздоровительной базе «Сукко» легкоатлетам-сборникам каждый вечер крутили кино в течение всей недели – развлекали их таким образом по мере сил, отвлекали от глупостей разных, с пьянками связанных и развратом. Показали однажды и популярный в то время фильм «Ирония судьбы, или с лёгким паром», вышедший полтора года назад на советские экраны… Фильм сам по себе был достаточно примитивный и пошлый, на новогоднюю сказку больше похожий, или на сюрреализм, – но в него режиссёром Рязановым, для улучшения качества, вероятно, было напихано множество хороших песен в исполнении Сергея Никитина с женой, недавних выпускников физического факультета Московского государственного Университета. Для студентов-университетчиков, ясное дело, это было особенно гордо и лестно – услышать с экрана пение выпускника, значительно обогатившего фильм профессиональной игрой на гитаре и голосом.

Прозвучало в фильме и прекрасное стихотворение под конец в исполнении главных героев: «С любимыми не расставайтесь», – автором которого был Александр Кочетков и которое сам поэт назвал по-другому: «Баллада о прокуренном вагоне». Кремнёву баллада очень понравилась, помнится, когда он, ещё живя в башне зоны «В», посмотрел этот фильм первый раз в их университетском кинотеатре с Жигинасом на пару. Серёга, к чести его, тоже любил и ценил качественные стихи, собирал их где только можно и потом заучивал наизусть. В частности, боготворил Есенина. Вдвоём они и узнали у сокурсников про автора Александра Кочеткова и его судьбу. Сокурсники же принесли им и журнал с текстом «Баллады…». Максим и Серёга переписали её в свои тетради, быстро запомнили назубок. И оба долго потом хранили, носили в мыслях и сердцах своих стихотворение большого русского поэта, написанное на одном дыхании, как известно, которое заканчивалось прекрасным напутствием читателям:

«С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, –

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг!…»

В «Сукко» Кремнёв жил в одной комнате со спринтером Воеводиным Славкой, студентом-четверокурсником с экономического факультета, завсегдатаем КСП. С ним же и тренировался вместе неделю целую, вместе и отдыхал… С ним посмотрел и «Иронию судьбы…» ещё разок от нечего делать, с удовольствием послушал хорошие песни, которые уже знал наизусть: их в общаге студенты часто пели… А вечером в комнате узнал от Славки, смотревшего фильм первый раз, что и тому очень понравилось стихотворение Кочеткова, и он бы очень хотел сберечь его в памяти, а для начала – переписать.

– Ну что же, – смеясь, сказал ему тогда Кремнёв с самодовольной ухмылкой, – бери и записывай, коли так. Я это стихотворение знаю, выучил наизусть.

Но у Славки, как на грех, не было под рукой ни бумаги, ни авторучки: зачем они спортсменам, пропадавшим на стадионе целые дни? И у других членов сборной их тоже не оказалось. А ехать специально в город из-за этого не очень-то и хотелось: путь из лагеря до Анапы не близкий был.

И тогда Кремнёв с Воеводиным договорились встретиться сразу же по приезду в Москву; условились, что Славка придёт к Максиму в комнату после занятий, и Максим продиктует ему балладу Кочеткова, не торопясь, а Славка её запишет…

11

В 10-х числах октября Воеводин, как и обещал, пришёл в 13-й блок Кремнёва. Максим его встретил, как дорогого гостя, усадил за стол, а сам полез в портфель – искать тетрадь со стихами. Но почему-то сразу их не нашёл второпях, а лазить по полкам с книгами и по шкафам не захотел – неудобно было заставлять ждать гостя.

– Ладно, Слав, Бог с ней, с тетрадкой, – растерянно сказал он сидевшему за столом Воеводину. – Я эту балладу и так знаю: зачем мне тетрадь. Давай, садись поудобнее: буду тебе по памяти диктовать, а ты сиди и записывай.

И как только сам он подсел к столу с намерением начать работу, – в этот-то как раз момент в комнату ввалился Меркуленко, вернувшийся с занятий. Он поздоровался со Славкой довольно холодно, и после этого стал переодеваться у шкафа – менять парадные джинсы и куртку на старое спортивное трико, в котором ходил по общаге. Он стоял и переодевался в углу, обернувшись спиной к парням, а Максим принялся диктовать гостю обещанное стихотворение, не обращая внимания на соседа по комнате.

– Начинается баллада так, давай записывай, Слав:

« – Как больно, милая, как странно,

Сроднясь в земле, сплетясь ветвями, –

Как больно, милая, как странно

Раздваиваться под пилой.

Не зарастёт на сердце камень,

Прольётся чистыми слезами,

Не зарастёт на сердце камень

Прольётся пламенной смолой….»

И как только он произнёс последние слова, в разговор немедленно вмешался Меркуленко, вдруг ощетинившийся отчего-то и весь обратившийся в слух.

– Ты чего плетёшь-то, знаток поэзии?! – ядовито выпалил он, оборачиваясь к столу и презрительно глядя на Максима. – Какой “камень”, окстись?! Разве ж могут зарастать камни?! И где?! – на сердце! Ха-ха!!! Зарастают раны, запомни, перед тем как кому-то и что-то там диктовать. Поэтому и звучит строфа так: «Не зарастёт на сердце рана, / Прольётся чистыми слезами, / Не зарастёт на сердце рана – / Прольётся пламенной смолой…»

Максим понял, к стыду своему, что и впрямь ошибся: у Кочеткова в стихотворении было сказано “рана” – не “камень”. Он перепутал, да, нужное слово забыл, заменив его другим по ошибке, схожим по значению. Но его сильно расстроила, поразила даже не эта его забывчивость – скорее техническая, чем смысловая. Смысла-то мысли автора он по сути не исказил, ибо на сердце не может быть ни раны, ни камня. Оба эти слова – чистой воды метафора, или фигура речи, использующиеся для придания тексту красочности и остроты! Его тогда поразило другое; а именно: с какой злобой и ядом, и самомнением жутким Колька его одёрнул, как первоклашку унизил фактически. Да в присутствии гостя ещё!

Это было и больно, и очень обидно – до слёз! Хотя бы потому уже, что Максим непогрешимым гением-небожителем себя не считал и никогда не боялся и не стыдился критики, если она конструктивная и доброжелательная была, сказанная от души честным, грамотным, знающим человеком, желающим тебе добра и пользы… А тут-то критикой и добром и не пахло! Наоборот, пахло откровенным унижением оппонента, мешанием его с грязью, с дерьмом; да ещё и показухой дешёвой, возвеличиванием собственного “Я”! Вот, мол, какой я начитанный и всезнающий, прямо-таки дока в литературных делах! Не то что некоторые крикуны, которые, мол, только делают вид, что они что-то могут и знают! А в действительности они – пустозвоны, обыкновенная шантрапа!!!

И от кого подобная мерзость шла, самое-то главное и обидное?! От друга, или от товарища давнего, соседа по комнате и по койке! – откровенного неуча и дебила по факту! Самого пустого и ничтожного студента на факультете, который в плане учёбы, в плане знаний еле-еле концы с концами сводил. На брюхе перед отличниками вечно ползал, гад, как проститутка кланялся!… А тут вдруг этот двоечник вечный, этот тоскливый дятел и наркоман взял – и рот свой поганый разинул так не вовремя и некстати, сознательно позоря этим Максима, прилюдно опуская его! …

– Да, правильно, я ошибся, – поморщившись от досады и переведя дух, сухо ответил Кремнёв на словестный выпад Меркуленко, испытывая чувство неловкости и вины перед Воеводиным. – У Кочеткова – “рана”, не “камень”. Согласен… Однако, тут вполне мог бы подойти и “камень”. Получилось бы погрубее, да, согласен, пожёстче, может быть, – но смысла бы это не исказило ни сколько.

– Да чего ты плетёшь-то, Максим, студент-выпускник МГУ и без пяти минут профессиональный историк?! – взорвался гневом Меркуленко, совсем уж теряя приличие и контроль над собой. – “Смысла бы не исказило” – во-о-о! дал! Именно исказило бы, именно! Как может быть камень на сердце?! – подумай хорошенько, напряги мозги! Это же лажа настоящая, бред чистой воды, пошлятина несусветная!!!

– Ну, ты давай выбирай выражения-то, и за словами следи, ядрёна мать! – одёрнул Кольку Кремнёв, бледнея. – “Бред чистой воды”, “пошлятина”! А “рана на сердце” – это тебе не бред, не пошлятина?! “Рана на сердце” – это мгновенная смерть, да будет тебе известно, от обширного инфаркта. И используется это выражение писателями и поэтами исключительно как фигура речи, не более того. Как, к слову сказать, и “камень”. У цыганок, кстати, любимое выражение при гадании на картах: “у тебя на сердце камень”, – ну, то есть, тяжесть на сердце, боль, нестерпимая мука из-за чего-то там. Люди слушают их, цыганок, уже сотни лет – и понимают прекрасно, что они этим хотят сказать, согласно трясут головами, а не орут заполошно, как ты, умник хренов. Наоборот, исправно платят гадалкам денежки!

– Да при чём тут цыганки-то, Максим?! – громче прежнего начал голосить Колька, заканчивая переодеваться. – Чего ты мне в пример приводишь этих привокзальных дур?! Я тебе про высокое искусство говорю, про большую поэзию в лице Кочеткова! – а ты мне чумазыми и необразованными цыганками в глаза тычешь! Ты же – будущий выпускник МГУ, как-никак, а в разговорах опускаешься до жаргона и сленга цыганок! Сморозил глупость – имей мужество ошибку честно признать! А не крутись тут ужом изворотливым! “Камень”, – ещё раз тебе говорю, – это лажа и бред, чистой воды пошлятина! “Рана” же – это большое и высокое искусство! Вот и вся разница!

– Слушай ты, умник, – не выдержал Кремнёв поучений нахального и дурного хохла-сожителя. – А не пошёл бы ты на х…р отсюда! Учить уму-разуму будешь детишек своих, когда заведёшь. А меня учить не надо. Тем паче, тебе, м…даку. Я, в отличие от тебя, сессии вовремя сдаю, и стипендию всегда получаю. И с первого раза в Университет поступил – с 4-ой по сочинению. А ты в круглых двоечниках ходишь с первого курса, раздолбай, тебя только со второго раза на истфак приняли. Да и то с трудом! А теперь кого-то ещё учить берёшься, придурок!

– Да сам ты придурок! – зло выпалил в ответ рассвирепевший Колька, после чего пулей выскочил в коридор, красный как помидор, громко хлопнув дверью… 

12

После этого случая между Меркуленко и Кремнёвым будто бы пробежала чёрная кошка – огромная такая, страшная и угрожающая своим жутким видом. Оба затаили злобу один на другого, сухо и холодно общались между собой, да и вообще мало стали видеться, хотя и спали рядом по-прежнему, в одной комнате.

Окончательно же их рассорил и отдалил, врагами вечными сделал один паскудный случай, произошедший через месяц ровно – в 10-х числах ноября, когда Кремнёв только-только из поездки по Европе вернулся и успел даже с Мезенцевой второй раз неудачно встретиться и поговорить. После чего, повторим, он уже окончательно скис и сник, плетьми опустил руки, к жизни совсем утеряв интерес и, одновременно, к учёбе. Он только и делал до Нового года, что валялся на койке пластом, раз в неделю в “стекляшку” заглядывал для вида, чтобы связь с факультетом окончательно не потерять – с товарищами и преподавателями. А по вечерам гулял в одиночестве или ходил в Манеж от скуки и по инерции – с дружками-спортсменами там стоял и болтал или наматывал круги на дорожке тупо и без души. Толку от него, как от спринтера, было уже мало с таким-то его настроением кислым, если он вообще был…

13

В 10-х числах ноября, проснувшись поздно по обыкновению, когда колготного Меркуленко уже не было в комнате: с утра пораньше убежал куда-то деловой и скрытный хохол, – Максим вдруг вспомнил, что собирался слазить на антресоли. Туда он в сентябре ещё закинул зимние вещи свои за ненадобностью, чтобы не занимать ими нижний шкаф, очень маленький и для двоих тесный. Поднявшись с кровати и пододвинув стол к антресолям, он залез туда с намерением достать пальто и зимние сапоги из целлофанового пакета, ибо на улице уже становилось холодно и сыро, – и сбоку от своих вещей он увидел небольшой тугой свёрток, которого раньше не было, и который его заинтересовал. Не слезая со стола, он развернул его, завёрнутый в газету сначала, а потом ещё и в белую тряпку, и увидел там полуторакилограммовый кусок астраханского балыка – вкусного, свежего и аппетитно пахнущего…

Несказанно удивившись находке, он спустился с ней вниз и прямиком направился в соседнюю комнату к Жигинасу – проверить: на месте ли тот, не умотал ли куда спозаранку… Жигинас был на месте, к счастью, и тоже только проснулся: сидел на койке с сонным видом, собираясь в душ идти.

– Серж! – с порога обратился к нему Кремнёв, подходя вплотную к товарищу и показывая тому балык. – Ты посмотри и подивись, что я только что у себя на антресолях нашёл, что Меркуленко от нас с тобой прячет, сучонок.

После этого он отдал Жигинасу свёрток, чтобы тот самолично подержал в руках и оценил находку.

Жигинас взял балык, поднёс его к носу, понюхал, зажмурился от удовольствия: «вкуснотища!» – произнёс, после чего добавил сонно:

– Меркуленко на ноябрьские праздники к себе домой ездил на несколько дней, пока ты, Максим, колесил по Европе. Вот из дома он этот балык и привёз, вероятно, и спрятал на антресолях, пока тебя нет. И меня даже не угостил, скотина безрогая! Зачем, интересно, он его от нас с тобой прячет-то? Для кого? Чего-то задумал тайного, Меркулятина хитрожопая.

– Раньше он такой х…рнёй не занимался, вспомни, – задумчиво подхватил разговор Максим. – Все посылки домашние с нами делил, поступал по-честному. А теперь заныкал от нас рыбку, гад, бережёт ещё для кого-то… Мои-то мясные консервы, которые я из ГДР вам на пробу привёз, с удовольствием недавно слопал – не подавился, сука! И вино моё тоже пил, марочное, крымское, которое я прикупил в Анапе. Помнишь?

Меркуленко и впрямь раньше так никогда не поступал: домашние посылки с рыбой с друзьями делил по-честному. А на 4-м курсе ему и вовсе литровую банку паюсной икры родственники привезли. И они втроём, помнится, её за пару дней и “уговорили”, накупив предварительно хлеба белого и сливочного масла побольше… А теперь вот Колька, чувствуя скорый конец, крысятничать и ловчить стал, от товарищей своих по комнате прятаться и отдаляться…

И, крайне-обиженные данной выходкой друга, Кремнёв с Жигинасом решили Меркуленко наказать за его подлый и гнусный поступок – решили отрезать половину куска, грамм 800 по весу, самовольно взять свою долю то есть. А оставшуюся половину вернуть назад – и не говорить про то Кольке: пусть, мол, когда узнает – “порадуется” пропаже, сволота астраханская. И подумает, намотает на ус, как ему впредь своих пацанов обкрадывать и дурачить…

Так они тогда и сделали: отрезали половину куска себе, а остальное вернули на место, замотав в газету и тряпку, как было. После чего оделись, умылись быстренько – и направились с куском свежего балыка сразу же пиво пить, не став даже завтракать. Зачем, подумали, деньги тратить на казённую пустую еду, имея в руках такое богатство! – которое, помноженное на пиво, их накормит и насытит так, что долго потом обоим есть не захочется…

14

Меркуленко узнал о пропаже, о воровстве утаённого балыка через неделю только, забравшись вечером на антресоль в отсутствие соседа. И рассвирепел ужасно, гневом сначала, а потом и звериной яростью закипел, багровыми пятнами весь покрылся.

– Максим! – коршуном набросился он на Кремнёва, когда тот с тренировки вернулся, обессиленный и чуть живой. – На хрена ты так поступаешь, скажи?!

– Что ты имеешь ввиду? – не понял, – устало улыбнулся Кремнёв, догадавшись уже, о чём идёт речь и отчего так взбеленился товарищ.

– На хрена ты сожрал половину моего балыка втихаря и без спроса?! Я не для тебя его приготовил, пойми!

– А для кого? – удивился Кремнёв, нахмурившись.

– Да тебе-то какое дело – “для кого”?! – взорвался Колька, готовый уже набросится на соседа-обидчика с кулаками. – На хрена брать чужое, не тобой положенное?! Я тут собрался на днях с мужиками в баню съездить, балыком их попотчевать пообещал! Они ждут и надеются! А сегодня гляжу: балыка-то уже и нет, или почти нет! Сожрали! И что я теперь скажу?! кем буду в глазах пацанов выглядеть?! На хрена ты воруешь мои продукты?! да ещё и меня треплом выставляешь?! Разве ж так нормальные люди поступают?!

– А с какими это мужиками ты в баню собрался, интересно знать? И почему меня с собой туда не зовёшь, как раньше, почему не угощаешь рыбой?

– Да на черта ты мне усрался, такой хороший, чтобы тебя угощать?! У меня есть для этого и получше люди, поважнее тебя, м…дака, и полезнее! От тебя-то мне какой толк, подумай?! Убытки одни и расстройство! Ворюга!!!

Кремнёв был в шоке, ясное дело, от подобных слов человека, которого он другом считал всегда – и гораздо больше даже, чем Жигинаса. Последний-то был себе на уме с первых дней учёбы, имел двойное, а то и тройное дно. И Максим это хорошо чувствовал, каждый Божий день воочию наблюдал подобное его двуличие и скрытность, хотя и терпел Серёгу, дружил, лично ему особо не досаждавшего… А тут и Меркуленко точно таким же хитрецом оказался – скрытным и двуличным типом…

– А какого х…ра тогда ты мои продукты жрёшь постоянно, какие я привожу из дома?! Сало то же, овощи и фрукты! – справедливо возмутился Кремнёв, сбрасывая хандру с души и опять становясь сам собой, волевым и решительным парнем, пусть и на короткое время только. – Зачем четыре дня назад мясные консервы лопал, которые я из Германии вёз, чтобы тебя порадовать?! Я бы мог вместо этого что-нибудь себе прикупить, или родителям тем же, родственникам. А я о тебе тогда думал, о говнюке, хотел потравить тебе, порадовать напоследок! Теперь вижу, что зря, что дураком оказался: не стоишь ты внимания и подарков. Ну и ладно, и пусть – стерпим и это! Но только х…р ты у меня чего больше получишь, запомни! Гнида!

– Да сам ты гнида! Да ещё и ворюга, к тому же! – ответил на это Колька, прожигая Максима насквозь своими горящими ненавистью глазищами. – Сожрал половину моего балыка втихаря, у меня разрешения не спросив, – и ещё меня же в чём-то там обвиняет! Молодец! Консервы я его ел – подумаешь! Я съел-то пару кусков всего – и ушёл. А остальное вы с Жигинасом сожрали на пару!… А потом, я не просил тебя мне их привозить, и не хочу, чтобы ты по моим сумкам и вещам из-за этих своих немецких консервов лазил. Не ожидал я от тебя такой подлости, Максим, никак не ожидал! Тем паче, после 4 лет знакомства. Этот украденный балык тебе ещё боком выйдет: попомни мои слова! Поплачешь ещё горькими слезами!… А теперь всё! На этом давай закончим наш разговор. Видеть и знать тебя с этой минуты не желаю больше, мотать из-за тебя нервы, портить настроение себе. Зря я с тобой вообще поселился вместе в этом году, определённо зря: надо было б с Володькой Козяром селиться, как он мне весной предлагал, а я, дурачок, отказался – не захотел с тобой ссориться и расставаться врагами. Друзьями ведь были до этого как-никак, столько лет вместе прожили. И тут такое!… Ладно, это дело ещё не поздно переиграть, с переселением-то. Я, может, так и сделаю скоро – перееду от тебя. А ты не подходи ко мне больше: я про тебя забыл, вычеркнул тебя из памяти и из жизни. «Была без радости <наша с тобой> любовь. Разлука будет без печали» …

Сказав всё это, Меркуленко выскочил из комнаты чернее тучи, потом – из блока. И больше его Максим в тот вечер уже не видел – спал в комнате один. А Колька остался ночевать в соседнем блоке – с братьями-хохлами весь вечер обиду свою делил, с которыми он давно уже сблизился и сроднился…

15

Хохлами этими были Вовка Козяр – 25-летний ловкий рабфаковец из Житомира, Генка Гацко из Черкасс и Серёжка Богатырь из Харькова. Козяр попал на истфак после службы в Армии, предварительно пройдя обучение на Рабочем ф-те. История как наука была ему не нужна, была до лампочки: он готовил себя к чиновной карьере, для которой в советское время, как, впрочем, и сейчас, непременно требовался диплом; и чем круче – тем лучше для его обладателя. Генка Гацко был ровесником Кольки и такой же дятел тупой и тоскливый: поступил в МГУ со второго раза и тоже исключительно ради диплома, ради карьеры большого дельца, кем он и стал впоследствии. И только Серёжка Богатырь был ровесником Максима и был единственным из хохлов, кому любо было учиться, кто учился не из-под палки и не для галочки – для души. За это он и нравился Кремнёву больше всех остальных, его одного Кремнёв выделял и симпатизировал.

С хохлами, корешками Меркуленко, Максим близко сошёлся лишь на 4-м курсе, когда в одной из 4-х университетских башен жил. До этого-то он хохлов никого и не знал фактически – не пересекался с ними ни на учёбе, ни в ФДСе, ни в стройотряде и спорте. Факультет их огромным был, и подобное положение дел происходило часто и со многими. Максим тут исключением не был.

Башни же хороши были тем для знакомства и дружбы своих обитателей, что представляли собой большие мансарды, по сути, или хорошо обустроенные чердаки. В каждой из них, повторим, было 4-е крохотных этажа всего, и на каждом этаже было расположено по четыре небольшие комнаты с общими для всех удобствами и кухней. Студенты каждого этажа поэтому жили одной большой семьёй, бегали друг к другу в гости запросто, без конца пересекались в крохотном коридоре, в туалете с душем, на кухне той же часами лясы точили, где они готовили еду. Это их и сближало всех помимо воли каждого.

Сам же Меркуленко с хохлами познакомился в стройотряде «Спарта», куда он, начиная с первого курса, ездил четыре года подряд в качестве комиссара. Там-то он и сдружился с Козяром и Гацко, заслуженными студентами-строителями, которые два первые года трудились простыми бойцами, а после третьего курса, когда в «Спарте» произошла смена поколений, Козяр стал командиром отряда, а Генка Гацко – мастером. Украинская троица, таким образом, составила руководящее ядро новой «Спарты», сплотилась в отряде так, что было и не разорвать. Не удивительно, что и после летних строек Козяр, Гацко и Меркуленко тесно и плотно общались в общаге, дружили, и даже и поселиться решили вместе на 4-м курсе по обоюдному желанию каждого. А Меркуленко уже уговорил Жигинаса с Кремнёвым в башню из ФДСа переехать жить, хотя были и другие варианты.

Обосновавшись на новом уютном месте, Меркуленко из комнаты братьев-хохлов фактически не вылезал, проводил там даже больше времени, чем у себя в жилище: с хохлами ему веселее и комфортнее было, по всему видать, роднее. Но и про Кремнёва с Жигинасом он тогда ещё старался не забывать – регулярно с ними вместе ужинал, бегал по магазинам, в столовку ту же днём…

16

Всё резко поменялось на 5-м курсе, когда Колька сразу же и наотрез отказался ужинать с Кремнёвым и Жигинасом как раньше, – стал трапезничать по вечерам у хохлов в соседнем блоке, разговоры с ними за столом вести взаимно-приятные, травить анекдоты. И вообще он всё больше и больше времени там проводил, а про Кремнёва и Жигинаса стал забывать, стал отдаляться от них всё дальше и дальше. Он бы и сразу, как думается, поселился с братушками-хохлами, – но тем этого не сильно-то захотелось. И это мягко сказано. Зачем им надо было брать к себе четвёртым человеком Кольку, действительно, утеснять себя, а Кремнёву и Жигинасу создавать самые выгодные условия, оставлять их в блоке вдвоём? – жирно будет! Ушлый Козяр, как самый старый и авторитетный из них, решил последний учебный год вообще пожить один в комнате как настоящий барин: какую-то бабу, хохлушку с рынка, себе в сентябре привёл и жил с ней до весны очень даже сытно и сладко. А Гацко с Богатырём жили в соседней комнате вдвоём, и тоже достаточно выгодно и комфортно. Так что Меркуленко в качестве третьего соседа был им, понятное дело, не нужен. Вот он и тёрся рядом с Кремнёвым и Жигинасом ещё и на 5-м курсе – вынужденно это делал, не по зову сердца и души…

17

После ссоры перекантовавшийся у хохлов в соседнем блоке вечер и ночь, чуть поостывший Меркуленко всё же вернулся назад. И на другой день он ночевал уже дома, с Кремнёвым рядом. Однако, с того дня он перестал разговаривать и общаться с Максимом, даже и здороваться перестал – в упор соседа не видел что называется. Утром поднимался и молча уходил куда-то. Возвращался вечером и сразу же ложился спать. Жил рядом, но уже как бы отдельно.

А в марте, когда на верхних этажах зоны «В» начался ремонт, и жильцов стали переселять в другие места и зоны, он и вовсе тайно сбежал от Кремнёва в Дом аспирантов и стажёров (ДАС) на Шаболовку, незаметно собрав и перевезя туда вещи. Там он жить уже начал с Козяром, Гацко и Богатырём – с людьми, понимай, к кому давно уже всё его естество стремилось.

Про Максима же он забыл как про страшный сон. И несколько раз до выпуска, встречаясь с ним в вестибюле Учебного корпуса или же на этажах “стекляшки”, он демонстративно отворачивался от него – делал вид, сволота, что они не знакомы…

Получив диплом на руки и покинув университетские стены, они и вовсе потеряли друг друга из вида, и даже и не предпринимали попыток в будущем встретиться и поговорить, вспомнить годы студенческие за водкой и пивом. Хотя оба жить и работать остались в Москве и периодически встречались с бывшими однокашниками.

Один раз, правда, их всё же вместе свела Судьба на какой-то пьянке-гулянке у их общего факультетского товарища. И Колька, увидев Максима через 6,5 лет, сам подошёл к нему: сделал вид, что обрадовался, и даже протянул для приветствия руку. Но Максим не пожал её – будто от уличного попрошайки брезгливо отвернулся в сторону от бывшего соседа по комнате, чем сильно шокировал и напряг окружающих, а Меркуленко расстроил и разозлил… Но, что делать! Кремнёв был из тех людей, кто ничего и никогда не забывал – ни хорошего, ни плохого, – и, соответственно, не прощал ничего и никому тоже…

18

С Жигинасом отношения у Максима складывались иначе. Хотя бы потому уже, что у того в Университете вообще не было друзей. Никаких! Одни знакомцы – да и те единичные, редкие на удивление. Жигинас жил в общаге, да и на самом факультете числился с первых месяцев этаким отшельником-одиночкой, анахоретом-байронистом наподобие Онегина и Печорина. К учёбе он был равнодушен, напомним, спортом не занимался, на практики и в стройотряд не ездил ни разу – так откуда им было и взяться, товарищам и друзьям?!… У него и в тур-клубе, куда он регулярно все студенческие годы мотался, не было друзей. Представляете! Хотя в походы он там ходил много и регулярно. Но при этом при всём он тамошних парней-работяг в душе глубоко презирал как не ровню себе: в тур-клубе он лишь с девушками-москвичками на равных общался, лишь им время и внимание уделял – тайно искал себе среди них пару, хитрюга, для будущих семейных отношений, для витья своего гнезда… Таких претендентш на его любовь там несколько было, по его словам, кто ему нравился и схож был по душе и характеру. Вот он их по очереди и обхаживал, крутился юлой, как прикормку разбрасывал комплименты, надеясь, что кто-нибудь к пятому курсу да клюнет, на его тонкую удочку попадёт, которая не оборвётся и не сломается – уж будьте уверены!

Покажется удивительным, но он даже и к Меркуленко достаточно быстро охладел; после того, в особенности, как жить с ним вместе начал на втором курсе, характер тому ежедневно показывать в быту, спесь и норов, внезапные вспышки гнева по малейшему поводу. А тот в ответ принялся огрызаться, щетиниться и материться, что Жигинасу сильно не нравилось, а порой и бесило. Жигинас-то хотел, о чём его однокурсники и не догадывались никогда: это лишь много позже выяснилось, – хотел парить и властвовать над людьми, подчинять каждого своей чёрной воле и потом управлять надменно – ЖАЖДА ВЛАСТИ в его природе была заложена могучая с рождения. Да и самолюбием и самомнением, гордыней той же он обладал прямо-таки дьявольскими, с которыми он успешно и прожил все школьные годы, в отличниках в Тернополе у себя ходил, в любимчиках педагогов.

Но в Университете на ВЛАСТЬ над людьми и на любовь окружающих, студентов и преподавателей в лице доцентов и профессоров, ему рассчитывать было трудно, а лучше, а точнее сказать – невозможно! На поверку-то он слабеньким оказался в умственном и физическом плане, этаким невзрачным и серым студентом-середняком. Пустышкой и лузером даже, если начистоту, каких у них в МГУ много было, кто приходил и уходил от них как приведение, не оставляя памяти и следов.

Резонно и справедливо поэтому заключить, что люди его никогда не воспринимали всерьёз, считали на факультете за чудака, или за непутёвого малоросса с белым билетом в кармане. И Меркуленко Колька так начал уже считать к концу первого курса, и Кремнёв Максим, и другие… Вот Жигинас и бесился от подобного к себе отношения, оставаясь наедине с собой, тайной злобой и яростью исходил на товарищей, отборными матюгами!

Ровно по этой же причине он и сторонился всех, с первого семестра начиная, в себе самом как в спасительной капсуле замыкался, или в футляре! И делал это вынужденно и через силу, как потом уж становилось ясно всем, от недостатка ума и мощи телесной, сохраняя тем самым здоровье и нервы себе: чтобы не испытывать ежедневно стрессов и мук, душевных и психологических…

19

С Кремнёвым он сблизился вынужденно на 5-м курсе, не желая оставаться совсем один в сверхжёсткой и враждебной к иногородним парням и девчатам Москве, за которую он до начала последней университетской весны всё ещё мечтал-надеялся зацепиться. А до этого они друзьями и не были-то, по сути. Так – простые сожители, не более того; даже и не товарищи. У Максима были свои близкие люди на факультете, с кем он на стройку регулярно ездил и как каторжный там всё лето “пахал”, с кем научные дела обсуждал, учась на одной кафедре, с кем, наконец, занимался спортом активно. Но на 5-м курсе он погрузился в траур, в жуткую депрессуху, в отстой. И ему стало не до друзей, не до науки и не до спорта – не до чего…

Вот в этот-то критический и, одновременно, трагический момент Жигинас к нему и прицепился банным листом, почувствовав его болезненное и абсолютно-безвольное и без-жизненное состояние. Он отлично понял, хитрован тернопольский, что может с лёгкостью поработить предельно-ослабленного Кремнёва и потащить за собой, сделать его своим холуём наподобие Санчо Панче, или даже собачкой комнатной.

Загоревшись этой идеей, он и принялся крутиться рядом этаким шустрым волчком, принялся регулярно таскать сутками валявшегося на койке и киснувшего Максима пиво пить и по душам беседовать, совместные планы на ближайшее послеуниверситетское будущее выстраивать и обсуждать, которое стремительно надвигалось. Он даже и место работы им обоим нашёл на ярмарке вакансий, или на факультетском распределении, что состоялось на истфаке после новогодних празднеств; в середине января – если совсем точно. Отрешённый от жизни Кремнёв к этому делу ни руку, ни голову не приложил, даже и не пошевелил пальцем: он полностью доверился здесь Жигинасу, клятвенно пообещавшему, что ни сам он, ни друг-Максим не уедут из Москвы ни за что – в столице жить и работать останутся…

Глава 8

«На распутье в диком древнем поле чёрный ворон на кресте сидит.

Заросла бурьяном степь на воле, и в траве заржавел старый щит.

На распутье люди начертали роковую надпись: “Путь прямой

Много бед готовит, и едва ли ты по нём воротишься домой.

Путь направо без коня оставит – побредёшь один и сир и наг, –

А того, кто влево путь направит, встретит смерть в незнаемых полях…”

Жутко мне! Вдали стоят могилы… В них былое дремлет вечным сном…

Отзовися, ворон чернокрылый! Укажи мне путь в краю глухом”…»

                                                                                                 И.А.Бунин

1

Последний Новый календарный год в Университете герой наш встречал в самом мрачном и тягостном настроении. И то сказать: до конца учёбы и, одновременно, до конца студенческой без-печной и без-шабашной поры оставалось шесть месяцев всего, которые промелькнут незаметно как тот же утренний сон или солнечные блики на окнах. Впереди же его ждала полная неопределённость, а фактически – пустота. Жизнь глухая, жуткая и без-просветная, где у него уже не останется ничего и ни кого: ни друзей, ни спорта, ни работы приличной (которую ещё надо будет найти), ни постоянного места жительства. Мезенцевой Татьяны Викторовны не останется рядом, главное, – его чаровницы, его БОГИНИ, его ПЕРВОЙ и ЧИСТОЙ ЛЮБВИ, на которую он молился столько лет как на живую икону, к которой настойчиво тянулась его душа как растение тянется к солнышку, и без которой он не мыслил, не представлял, не желал представлять своего дальнейшего бытия, своего пустого и унылого существования… Но… Мезенцева, увы, останется здесь, без него: дальше продолжит учиться как ни в чём не бывало; может, и в аспирантуре её потом оставят – как знать. Вполне вероятно это, если по её отличным оценкам судить и примерному в быту поведению. А вот куда занесёт Максима Судьба после истфака? – Бог весть! Ничего хорошего ему, иногороднему студенту без связей, после Университета явно не светит и не обломится.

Как хорошо в этом смысле было коренным москвичам, для которых последний семестр, десятый по счёту, становился настоящим праздником сердца! Потому что голова у них ни о чём уже не болела, не испытывала проблем; наоборот, отдыхала всё больше и больше вместе с концом учёбы, обильно наполняясь взамен важных исторических дат и имён собственной важностью и гордостью. А по-другому и быть не могло, ведь позади у каждого столичного выпускника истфака были тяжелейшие сессии и экзамены первых студенческих лет, утомительные курсовые работы те же, практические занятия в поле, за которыми строго следили зоркие преподаватели – и нерадивых и шалопутных студентов отчисляли легко и быстро, будто муху хлопушкой прихлопывали. Впереди же оставались лишь практика в каком-нибудь трудовом коллективе столицы, больше на увеселительную прогулку похожая, и формальная защита диплома на кафедре, да государственные экзамены перед комиссией в мае-месяце – тоже по сути формальные, с заранее заготовленными вопросами и ответами, с улыбками экзаменаторов. Всё это было сущей ерундой, или же чистой развлекаловкой в сравнение с прошлыми испытаниями, ибо никто ещё не проваливал диплом и не получал двоек от госкомиссий в прошлые годы ни разу – не позволяло советское государство себе подобной расточительной роскоши.

И с будущим трудоустройством студентам-москвичам не надо было мыкаться и горевать, и перед каждой “гнидою” кланяться: родители или родственники им давно уже отыскали блатные и денежные места с высокими окладами и стремительной перспективой карьерного роста. А кому-то уже даже приготовили и отдельные квартиры в Москве, да в элитных районах: были у них на истфаке и такие счастливчики. Приводи только девушку знай полюбвеобильней и поздоровей, и как спелый персик сочную и сладкую, заводи с ней семью после получения диплома и плодись себе на здоровье, размножайся на славу, увеличивай численно страну. А у кого подобного фарта в виде отдельной квартиры не имелось в наличие – те тоже не сильно-то переживали, не сильно расстраивались. Ведь все необходимые условия для них предками уже были созданы, мощный фундамент для строительства самостоятельной жизни в виде работы, жилья и прописки у подавляющего большинства выпускников-москвичей имелся в наличие. Так чего же и переживать, чего напрасно скулить и на Судьбу жаловаться?! Всё остальное они с лёгкостью добудут сами, имея в кармане престижный диплом МГУ и на плечах светлую голову…

2

А у Кремнёва с будущим был полный мрак. Как, впрочем, и с настоящим. Потому что не было у него в столице ни кола, ни двора, ни богатых и влиятельных родственников. Поэтому-то и рассчитывать он мог исключительно на себя, и ни на кого больше.

Но это было лишь полбеды: он и со школьной скамьи исключительно на себя одного рассчитывал, и к этому давно привык. Самое-то страшное, катастрофическое даже здесь было другое: сил у него за место под солнцем бороться не осталось в наличие. Совсем-совсем. Все силы Мезенцева отняла своим категорическим его светлых чувств и любви неприятием… А без неё его ничто не радовало, не мило было. Без неё его даже и в Кремль посели, в палаты царские, белокаменные! – и там ему было бы тоскливо и пусто на сердце, холодно и без-приютно.

Не удивительно, что, обез-силенный и обезволенный, он плюнул, махнул рукой на всё и на всех – на диплом и практику, на преподавателей и распределение. И не потому что плохим, нерадивым студентом был с наплевательским отношением к жизни, к профессии, к людям – отнюдь нет! Такие “дятлы”, лодыри и пофигисты долго у них не задерживались – как пробки вылетали вон уже на младших курсах. Просто он брал в руки книгу осенью, зимой и весной последнего учебного года – и не понимал её, болотным трактором буксовал на первой же странице. Брался что-то писать – и не мог: предложения выходили какие-то совершенно дикие и несуразные, а часто и вовсе детские. Ну и куда подобная его галиматья годилась? кого бы в итоге устроила? С уверенностью можно было сказать: ни-ко-го!

Он помучился-помучился поэтому, помарал бумагу, поигрался в творца какое-то время, в молодого учёного, – и потом перестал это делать, плюнул на диплом, не желая смешить серьёзных людей собственной ущербностью и никчёмностью. После Нового года встретился на факультете с Панфёровым в расстроенных чувствах и честно сказал тому, что не лежит у него ни к чему душа, и голова его ничего не соображает, ну просто совсем ничего: хоть, мол, убейте!

Причину он называть отказался, естественно, но Игорь Константинович и без того давно уже понял по отрешённому и безжизненному виду ученика, что во всём виновата женщина, или неразделённая любовь. А это такие вещи коварные и смертельно-опасные, не приведи Господи, как по личному опыту знал Панфёров, с которыми и сам чёрт не справится, не то что слабый молодой человек…

Учитель оказался в патовой ситуации, в какой ещё ни разу до этого не был и, следовательно, не имел опыта ведения подобного рода щекотливых дел. Выгонять опустившегося Кремнёва или же оставлять его на второй год как неуспевающего студента Панфёров не мог: не имел на то власти и полномочий. Да и не поняли бы этого на кафедре и на факультете: его же, Панфёрова, и обвинили бы во всех грехах. И силой он не мог заставить студента учиться, всыпать ему ремня или розг – выбить этим дурь из юношеской головы и из сердца.

Поэтому-то, чтобы не садиться вместе с Максимом в лужу, учитель выбрал самый простой и приемлемый в той ситуации вариант. Однажды он покопался и нашёл в шкафу на кафедре чью-то старую дипломную работу по схожей тематике, внимательно перечитал её на досуге, ненужное и устаревшее оттуда вычеркнул, а новые куски вставил с учётом последних исследований. И в конце января отдал всё это Кремнёву в личное пользование. Попросил того аккуратно переписать работу своею рукой, запомнить её как следует, а в конце февраля выступить с ней на кафедре – чтобы не подводить ни учителя, ни себя самого своими проблемами, как и своим кислым и болезненным видом.

Кремнёв так и сделал в итоге, как Панфёров ему сказал. Взял готовый вариант диплома, собственноручно переписал его на большие листы бумаги и в конце февраля сделал доклад на кафедре. Вопросов к нему особых не было у руководства – и всё прошло на “ура”. С дипломом, худо ли, бедно ли, было покончено…

3

Похожая картина наблюдалась и с практикой. Её Кремнёв проходил в Российском государственном архиве на Большой Пироговской, 17-ть. И устроил его туда всё тот же Панфёров в отдел к своей матушке, Марии Ильиничне – доброй отзывчивой женщине пенсионного возраста, достаточно миловидной ещё, хотя и совсем седой. Максим пришёл к ней первый раз в октябре – по возвращении из Анапы, второй раз – в ноябре, после турне европейского, спортивного. Пришёл, познакомился, нехотя повозился там оба раза со старыми трухлявыми рукописями, полистал их из конца в конец с кислым видом, пыль смахнул кисточкой. После чего быстро понял, что архивное дело – не для него: лишь тоску и скуку оно на него навевает. И после этого он перестал на практику ходить – не до того было. Тем паче, что и толку там от него не было никакого, а денег за практику не платили: совесть его в этом смысле была чиста.

Мария Ильинична, спасибо ей, вредничать не стала, на всю округу хай поднимать: по рекомендации сына поставила Кремнёву в марте “зачёт” – и отпустила с Богом. Таким образом, и с практикой Максим не перетрудился и не переусердствовал: везло ему, чудаку малахольному, в Университете последний учебный год на понятливых и прозорливых людей. Людей очень добрых к тому же, жалостливых, которые смогли разглядеть даже и через мимолётные встречи его тогдашнее по-настоящему критическое состояние и придавленную любовью душу, израненную и истерзанную по максимуму, – и не досаждали ему своими просьбами и приказами, не доставляли лишних проблем и хлопот…

4

Ну а место будущей работы ему Серёга Жигинас нашёл: Максим и здесь в стороне остался от собственной своей Судьбы и её извилистых причуд и капризов – как это ни покажется странным, и, одновременно, грустным.

Получилось же тогда у него всё вот как: остановимся поподробнее на этом важном моменте. С Жигинасом на кафедре учились два паренька, два Сашки – Кокин и Казаков, жители Поволжья, толи чуваши по национальности, толи мордва, толи ещё кто. Их обоих Кремнёв знал в лицо, здоровался на факультете и даже перекидывался иногда словами, да, – но и только. Дальше подобных случайных встреч, дежурных рукопожатий и трёпа его отношения с ними не шли в течение 5-ти лет – не пересекались они близко нигде: ни в общаге, ни в учёбе, ни в спорте. И в стройотряд оба Сашки не ездили, и пиво никогда не пили с друзьями – только сидели в комнате как сычи, или сутками корпели в читалках.

И вот эти-то замкнутые на самих себе и на учёбе волжане и нашли в итоге место будущего трудоустройства Максима. Нашли для себя, разумеется, – но потом, по просьбе работодателя других людей поискать, позвали с собой хорошо знакомого им Серёгу. А тот, согласившись сам, притащил в контору ещё и мил-дружка Максима, который даже и не понял толком в том своём разобранном состоянии, что ему предлагают – и нужно ли это ему!…

Кокин и Казаков первоначально планировали остаться в аспирантуре, и сделать это планировали сразу же после получения диплома; мечтали парни в будущем становиться учёными-историками – книги писать, студентов готовить, двигать вперёд науку, словом. Но их не оставили на кафедре по какой-то причине, предложили руководители во главе с профессором М.Т.Белявским пойти поработать сначала – с народом сблизиться, понимай, ума и опыта поднабраться, практических знаний. Чтобы уже окончательно определиться – нужна ли им Большая История в качестве призвания и судьбы. Михаил Тимофеевич был строгим, дотошным и принципиальным руководителем: случайных людей рядом с собой не терпел.

Делать было нечего: оба Сашки согласились пойти поработать три года, но далеко от Москвы уезжать не захотели, естественно, чтобы не терять связь с родным факультетом и МГУ. Через научного руководителя они нашли себе в столице какую-то совершенно левую контору на юго-западе Москвы, непонятно чем занимавшуюся, – таких тогда было много в стране, увы, из-за чего советская страна и погибла-то, сожрала саму себя изнутри. Но это уже другая, грустная в целом история.

Беда здесь ещё и в том заключалась, если к будущему трудоустройству вернуться, что эта контора “по переливанию из пустого в порожнее” являла собой филиал. Главная же штаб-квартира находилась в Калуге, куда надо было периодически ездить за зарплатою и на отчёты тамошним руководителям о проделанной в столице работе. Колгота и маета для сотрудников были ужасными из-за этого, что и говорить! Всё это усугублялось ещё и тем, что никакого жилья, даже и временного, как и прописки московской контора не предоставляла своим иногородним работникам: жильё надо было самостоятельно им искать и снимать, и потом самим же и оплачивать, разумеется. Из чего с неизбежностью вытекало, как легко догадаться, что прописаны сотрудники фирмы должны были по месту жительства своих родителей – должны были вернуться к тому, понимай, с чего все они и начали когда-то, – к истокам. И хотя де-факто они продолжали жить и работать в Москве, но делали они это на птичьих правах, по сути, временно и полулегально. Постоянным же их местом жительства де-юре опять становился отчий дом, который они с радостью все покинули после школы, гордые и счастливые, – но куда в любой момент могли опять и вернуться оплёванными великовозрастными неудачниками, искать там рабочие места. Это если бы у них что-то пошло не так в Москве: серьёзно бы заболел кто, или если б контора закрылась…

5

«Ну и кому была нужна такая гнилая работа, интересно знать? – внимательно прочитав всё это, может законно спросить читатель, имеющий голову на плечах, не репу. – Зачем туда люди-то шли? И чем их там, дурачков-простачков, привлекали и удерживали работодатели?…»

Ответим на это прямо и честно: возможностью не уезжать пока из Москвы, к которой у некоторых выпускников намертво прикипело сердце, а как-то попробовать в ней закрепиться со временем. Как? – Бог весть. Про это “как” на пятом курсе зелёные студенты не думали. Это, во-первых… А во-вторых, большими заработками привлекали ушлые зазывалы молодых людей, или получками, которые фирма платила сотрудникам регулярно – это был тоже большой плюс. Ведь сотрудники числились командировочными в столице, и получали, соответственно, как командировочные – лишние деньги-доплаты на проживание и еду. 260 рубликов выходило в итоге у каждого ежемесячно – огромные в советские годы заработки для молодых специалистов, которые не получали даже и те выпускники, пожелавшие одеть после Университета погоны. Средняя зарплата молодого специалиста по окончании вуза в те годы, для справки, составляла 130-150 рублей…

Кокин с Казаковым на эту приманку и клюнули – на деньги немереные, шальные, и на возможность быть рядом с Университетом, главное, чтобы не терять связь с кафедрой и научным руководителем, повторим, и через три положенные на отработку диплома года опять вернуться к нему под крыло, уже в качестве аспирантов. Сначала договорились в середине января устроиться на фирму вдвоём. Но тот человек, кто вёл с ними переговоры, попросил кого-нибудь ещё найти: дескать, нужны были на фирме люди, имелись места вакантные и лишние капиталы.

И тогда-то парни вспомнили про Жигинаса, товарища по кафедре, предложили ему с ними вместе работать пойти. Серёга, недолго думая, согласился: в январе он ещё твёрдо намеревался не покидать Москву. Но попросил Казакова и Кокина взять ещё и Кремнёва с собой – для надёжности. Это было единственным его условием, но жёстким: без Макса он не хотел, боялся оставаться в столице… Те позвонили и побеседовали с работодателем, давшим в итоге и на Максима добро. Всё пока что складывалось удачно и гладко у четырёх иногородних парней, бездомных бедолаг из общаги…

6

В 20-х числах января, аккурат перед началом студенческих зимних каникул, он, работодатель, неожиданно приехал на факультет и встретился в одной из аудиторий со своими будущими коллегами, чтобы ещё раз все непонятные моменты с глазу на глаз обсудить, заручиться их окончательным согласием и поставить подписи под документами.

Был на той встрече и Кремнёв, разумеется, который, по правде сказать, ничего из беседы не понял, что его в будущем ожидает, но уточнять-переспрашивать залётного мужичка не стал – друзьям-однокашникам доверился. Он тогда ясно понял только одно, но главное, что не уедет он, получив диплом, из Москвы, как все остальные его товарищи по общаге и курсу, – рядом со своей БОГИНЕЙ жить и работать останется. Всё остальное его уже мало интересовало, ибо быть рядом с Мезенцевой стало главной его мечтой и заботой с некоторых пор, определявшей все его помыслы и поступки, всё его бытие и сознание….

Перед подписанием итоговых документов работодатель, спохватившись, спросил своих будущих молодых коллег про места проживания их родителей, у которых они четверо вынуждены будут прописаться после того, как выпишутся летом из Дома студентов МГУ.

Казаков и Кокин назвали свои родные города в Поволжье, Кремнёв – свой Касимов. И вопросов к ним троим не возникло. Но когда очередь дошла до Жигинаса и его украинского паспорта, – работодатель нахмурился сразу же, надолго задумался, затылок свой зачесал… и потом произнёс с сожалением, что не сможет он трудоустроить Серёгу, увы. На фирму, дескать, берут только жителей РСФСР: хохлов или кого ещё отдел кадров не пропустит…

Наступила тяжёлая и мучительная пауза в разговоре, длившаяся с минуту, которую прервал, наконец, всё тот же мужик-коммивояжёр, испугавшийся, что вся его старая схема рассыплется на глазах, и надо будет спешно выстраивать новую.

– Слушай, Сергей, – обратился он к Жигинасу с участливым видом, не желая терять уже было давшего согласие добровольца, за которым может последовать и Кремнёв. – А ты не можешь прописаться тут у нас временно у кого-нибудь? Нет у тебя в России родственников или знакомых каких, старичков одиноких? Пропишешься к ним на пару-тройку лет, заплатишь им за это денежку. А как уладишь дела в Москве, закрепишься тут основательно и на века – так сразу же потом и выпишешься.

-…Да нет, таких родственников у меня не имеется, – упавшим голосом ответил Серёга, чувствуя, что с найденной работой получается у него полный облом, и надо будет срочно искать что-то другое.

– А почему нет-то, почему: у меня пропишешься, – быстро вмешался в разговор Максим, испугавшийся не меньше Серёги; его также совсем не грела и не прельщала перспектива одному по окончании МГУ остаться; да ещё и в непонятной конторе с непонятными же людьми. – Пропишешься у моих родителей пока: я съезжу на каникулах и договорюсь. А там видно будет: время покажет, куда нам с тобой грести. Ты же не станешь потом, я надеюсь, претендовать на часть родительской жилплощади? не захочешь нашу убогую двушку делить? Хотя там и делить-то нечего.

– Отлично придумал, Максим, молодец! – радостно всплеснул руками работодатель. – Если пропишешься в Рязанской области, Сергей, то и проблем у тебя никаких не будет…

Жигинас недовольно поморщился, носом громко пошмыгал, что-то быстро посоображал – после чего нехотя согласился на предложенную авантюру, ещё не отдавая отчёта, чем ему всё это грозит, и нужно ли ему вообще подобное “счастье”. После этого они вчетвером подписали предоставленные им распределительные документы, которые светящийся счастьем мужик-зазывала побежал сразу же сдавать в деканат, справедливо посчитав свою агитационную работу полностью выполненной.

Он ушёл, чрезвычайно довольный случившимся. Разошлись по общаге и друзья, плохо ещё представляя, куда они по дурости молодой вляпались, и что их ждёт впереди. Все надеялись на лучшее, понятное дело: что вывезет их кривая в светлое и счастливое будущее. А что им ещё оставалось делать, бездомным и без-породным гостям столицы, о которых некому было в Москве позаботиться и похлопотать, доброе слово замолвить!!!…

Глава 9

«С детства я устремлялся душой к небесам,

Верил сказкам про ад и другим чудесам.

Но потом вразумил меня мудрый наставник:

Ад и рай в твоём сердце – запомни, Хайям”…»

                                                                    О.Хайям

1

В декабрьско-январскую новогоднюю ночь, последнюю на истфаке, в жизни 5-курсника Кремнёва произошло знаменательное событие: он танцевал с Мезенцевой на новогоднем балу и впервые держал её в своих объятиях.

Тот бал проводился в Доме культуры Университета, что располагался рядом с Клубным входом в Главное здание МГУ. Торжественный зал ДК являл собой уникальное сооружение в плане архитектурного изящества и красоты, единственное в своём роде, и не уступал в этом смысле бывшим романовским дворцам Петербурга, Петергофа и Царского села. Приходившим туда раз от разу студентам было на что посмотреть, окрылёнными душами порадоваться и погордиться…

Изначально, впрочем, Кремнёв на бал идти не хотел – с таким-то его настроением упадническим. Он планировал встречать Новый год один, закрывшись в комнате на замок, заранее зная, что Жигинас в тур-клубе будет гулял с дружками-туристами, москвичек там обхаживать-охмурять, склонять к сожительству, а про Меркуленко ему вообще ничего не известно было, где он будет и с кем. Колян с Максимом давно уже не общался, не разговаривал – с ополовиненного балыка ещё. Лишь спать по ночам приходил – и только… Вот Максим и планировал одному остаться в новогоднюю ночь, выпить бутылку пива с горя и завалиться спать. Чтобы не видеть никого и не слышать, нервы измотанные не напрягать ненужными встречами и разговорами…

Однако эти планы его нарушил Дима Ботвич – давнишний приятель Кремнёва по стройотряду, где оба работали плотниками в течение 4-х лет и “не разлей вода” два летних месяца были, а по сути – родными братьями, – настолько они оказались близки друг другу ментально и социально. Его-то Максим и встретил 31-го декабря вечером в столовой во время ужина. Ботвич и уговорил-упросил Кремнёва сходить на бал в ДК вместе с ним, погулять-попраздновать напоследок. Он тоже в комнате остался один, как выяснилось: и его дружки, сожители по общаге, куда-то все разъехались и разбежались. А одному, как известно, плохо: и жить тоскливо и тяжело, и умирать страшно и горько.

Максим нехотя согласился: Диму Ботвича он очень любил и ценил как отличного парня и сверхнадёжного и верного друга. Его отменные душевные качества и надёжность он не единожды на стройке проверил – и не хотел его поэтому огорчать. И расставаться с ним в будущем не хотел: чувствовал будто бы, что не встретит уже больше нигде за пределами МГУ столь дорогого и близкого себе человека. Так потом оно всё и вышло…

2

Кремнёв с Ботвичем, поужинав, вернулись в свои комнаты на 15-м этаже зоны «В», но, расставаясь, договорились встретиться вновь в лифтовом холле в половине 12-го вечера. Чтобы уже вместе спуститься вниз и сходить на бал – потанцевать-развлечься там в компании студентов и студенток, убить время и получить удовольствие.

В назначенный час они встретились, помывшиеся и принарядившиеся оба, благоухающие, спустились на лифте вниз и пошли по первому этажу Главного здания к Дворцу культуры. Дошли быстро, минут за пять, поднялись по белой мраморной лестнице на второй этаж и сразу же оказались в переполненном Торжественном зале ДК, где яблоку негде было упасть и от обилия возбуждённых молодых людей не протолкнуться. Эстрадная музыка уже гремела вовсю из мощных репродукторов, весёлые крики раздавались повсюду, пение, шум и смех. Конфетти над головами летали, хлопушки отчаянно хлопали, то тут, то там вспыхивали бенгальские огни. Друзьям потребовалось время, чтобы вжиться в праздничную атмосферу, свободно и уверенно чувствовать себя в ней. И только после этого начать уже развлекаться вместе со всеми…

Постояв у входа с минуту и оглядевшись, и не найдя никого из знакомых парней, они решили пройти на противоположную сторону зала и встать там рядом с одной из центральных колонн, где было потише и поспокойнее, как показалось… Прошли, встали, опять принялись напряжённо вертеться по сторонам – искать знакомые лица. И опять не нашли никого: не было знакомых студентов-историков в зале, увы, ни с пятого, ни с четвёртого курса. Всё сплошь представители других факультетов присутствовали или вообще гости, приехавшие Университет посмотреть и попробовать найти себе здесь пару.

Через какое-то время музыка, говор и смех, и толчея в зале стихли, уступая место бою кремлёвских курантов, возвестивших начало Нового года в стране, – после чего ритуально зазвучал гимн Советского Союза: обычная тогда процедура. Ну а потом всё заиграло и зашумело опять с ещё большей силой. И довольные друзья после этого, лично поздравив друг друга, решили потанцевать, успев освоиться и привыкнуть к праздничной атмосфере. Дима пошёл и пригласил на танец стоявшую неподалёку девушку, а Максим, как истинный джентльмен, – её подругу, оставшуюся в одиночестве…

Потанцевали, пообнимались, поласкались во время танца, поприжимались щека к щеке и тело к телу, как это делали в то время все, как это и теперь молодые люди делают для лёгкого возбуждения и удовольствия; после чего оба поблагодарили партнёрш и отошли на свои места, соображая, стоит ли второй раз двух этих девушек приглашать и потом знакомиться с ними: чтобы в другом месте уже продолжить вечер… И вот в этот-то неопределённый момент разрумянившийся от танца Кремнёв, почувствовав жжение на спине, обернулся назад – и сразу же заметил у соседней колонны Мезенцеву в компании с подружкой, скромно стоявшую в сторонке и давно уже, как показалось, неодобрительно наблюдавшую за ним…

Увидев её совсем рядом, в каких-то десяти метрах всего, да ещё и державшую его под прицелом своих чарующих, колдовских глаз, до боли знакомых, бездонных и пронзительно-жгучих, Максим опешил и растерялся, как и всегда при ней, залился краской стыда, почувствовав, как сдавило сладкой истомой грудь от радости и от счастья. Растерявшийся и дурной, он испуганно отвернулся от Мезенцевой, смутившийся, Ботвичу что-то необязательное сказал – так, для вида больше. Но потом, не в силах унять волнение, помноженное на любопытство, он опять повернул голову в её сторону – и опять столкнулся с её чуть сощуренными глазами, направленными на него, его как будто бы осуждающими за недостойное на балу поведение.

«Таня! – Вы здесь! Вы – рядом! Вы – близко! Надо же! Боже праведный! Таня! – мысленно принялся он разговаривать со своей БОГИНЕЙ как телепат,не в силах взгляд от неё оторвать, страстями и чувствами переполненный. – А я-то Вас и не приметил сразу, не разглядел в окружающей суматохе и толчее. Простите! На других от скуки переключился, чтобы не оставаться здесь одному, ну и чтобы другу потрафить, Диме Ботвичу… Но теперь-то всё по-иному будет, родная моя, хорошая, теперь другие девушки мне не нужны – поверьте! Мне нужна лишь Вы одна! – и никто больше! Я столько времени уже не видел Вас, Таня, столько времени! – что и подумать страшно! И так по Вас жутко скучал – не передать словами! Думал про Вас с утра и до вечера каждый Божий день – и ничего хорошего не придумал! Ни-че-го! Простите! Нелепое и дурацкое состояние, поверьте, – собственное без-силие сознавать! – от которого мне плохо было, ужасно тягостно на душе и тоскливо! И вообще, без Вас моя жизнь, признаюсь, стремительно катится под откос! Я давно уже утерял без Вас цель и смысл бытия! Как котёнок слепой по территории МГУ весь последний семестр блуждаю…»

Он стоял и мысленно общался с Мезенцевой с минуту, наверное, или чуть больше того, – до начала очередного танца фактически, – пожирая её вспыхнувшими внутренним жаром глазищами. В них впервые за осень и за прошедший месяц-декабрь засветилась искра НАДЕЖДЫ на лучшее, на успех, совсем уже было утраченная после 11 ноября – воистину трагической для Кремнёва даты. Он посылал флюиды огненные своей БОГИНЕ через головы толпившихся рядом парней – и поражался одновременно, дурел от её красоты, которую будто впервые видел.

И ничего такого особенного из нарядов вроде бы и не было одето на его Татьяне: платье шёлковое, вечернее, облегало её крепкий, упругий стан, на ногах красовались новые туфли на каблуках, волосы были заколоты и причёсаны по моде, серёжки в ушах и янтарные бусы на шее дополняли общую картину праздника. Обычное одеяние для бала, если судить объективно, как и у многих присутствующих девушек-студенток… Но так это всё умело и грамотно было скроено, сложено и найдено кем-то, так классно подогнано и подобрано под её ладненькую фигуру и волосы, так безупречно сидело и безукоризненно шло ей, многократно подчёркивало и умножало её красоту, – что глаз не было сил и желания оторвать. Очарованному Кремнёву – в первую очередь…

3

Когда в зале после небольшой паузы вновь зазвучала музыка, и Дима Ботвич прошептал взбудораженному встречей другу намерение пойти и тех двух девушек опять пригласить, с которыми они только что танцевали и которые не ушли далеко, рядом были и ждали нового предложения, – Максим не понял его, не расслышал, занятый лишь собой. Вместо этого он молча сорвался с места и, не обращая внимания на удивлённого Ботвича, к Мезенцевой соколом полетел, без-церемонно расталкивая гуляющих.

– Разрешите Вас пригласить! – остановившись перед ней с довольным видом, что никто из присутствующих его не опередил, сказал он ей надтреснутым от волнения голосом… и не увидел радости на лице Татьяны, даже и намёка на радость не заметил. Одно лишь сомненье с раздумьем просматривались в её напрягшемся взоре: идти ли ей танцевать с таким кавалером – не идти? откликаться на приглашение – или лучше парня подальше послать, пока ещё не поздно это?

Раздумья были не долгими, к счастью: Мезенцева согласилась в итоге, отошла от колонны и от подруги нехотя и, положив Кремнёву на плечи тяжёлые и горячие руки, начала танцевать вместе с ним, при этом стараясь не смотреть на партнёра – на строну смотреть скучающим и холодным взглядом.

Однако Максим этот полностью отчуждённый взгляд БОГИНИ своей не заметил, мимо внимания пропустил. Потому что был на седьмом небе от счастья, был в нирване, в катарсисе, в омуте диких и страстных чувств, впервые прикоснувшись к Тане руками; мало того, впервые обняв её и нежно прижав к себе, о чём ему ещё даже и день назад было подумать страшно.

Сколько огня и здоровья природного, недюжинного было в его обожательнице, – танцуя, чувствовал он, – сколько внутренней силы и страсти, и чистоты! – что, казалось, и на десятерых бы с лихвой хватило! С ума можно было от этого всего сойти молодому и не целованному ещё парню – от такого богатства телесного, чересчур обильного, от такой энергетики запредельной, мощи и теплоты!

А ещё потонувшего в любовных чувствах Максима поразило во время танца то, что он не смог сомкнуть руки на спине партнёрши, как ни старался, – настолько крупной и широкой дамой она была, тяжёлой, крепкой и ладно-скроенной. Она и по росту была чуть повыше его, пусть и на каблуках, и потяжелей, вероятно. Максим ребёнком смотрелся рядом с ней, или же – младшим братом, в лучшем случае…

– Вас как зовут? – справившись, наконец, с волнением, на ухо прошептал Кремнёв Мезенцевой на середине танца первое, что пришло в голову, покрепче прижимая её к себе.

Таня поморщилась и отшатнулась, перевела удивлённый взгляд на партнёра, как будто оскорбившись подобным вопросом и телодвижением, после чего ответила сухо и холодно:

– А Вам какое дело, как меня зовут? – и опять отвернулась на сторону после этого с равнодушным видом, дожидаясь конца музыки и танца…

Не ожидавший подобного сурового ответа Максим, которому кровь в очередной раз ударила в голову горячим потоком, но только уже от растерянности и обиды, – Максим не нашёл ничего лучшего, как истерично произнести в ответ:

– Таня! Я просто давно уже мечтаю познакомиться с Вами: я Вам про то говорил. Постоянно думаю о Вас, поверьте, скучаю, мучаюсь без Вас, томлюсь. Давайте уйдём отсюда после этого танца, пожалуйста! – погулять с Вами сходим на улицу, или ещё куда! Я не знаю – куда скажите! Мне просто надо многое Вам рассказать! А то боюсь, что не успею этого до дня выпуска.

– Нет, не давайте, – всё также холодно ответили Мезенцева, чуть раздражаясь, не оставляя Кремнёву никаких шансов на успех. – Я танцевать пришла, Новый год встречать, а не мотаться по улицам на морозе. Уж извините!

Твёрдое и решительное “нет” партнёрши, уже третье по счёту за последнюю осень и зиму, разом убило в Кремнёве праздник, что кипел и бурлил вокруг. Он растерялся и обмяк от этого, испариной весь покрылся, соображая, что дальше-то ему делать и что говорить после такого очевидного облома и холода…

Спасла его тогда музыка, оборвавшаяся так кстати и позволившая ему возвратиться на место, перед этим Мезенцеву поблагодарив, чтобы чуть успокоиться и собраться с мыслями…

4

– А я знаю эту девушку, Максим: видел её много раз на нашем факультете, обращал на неё внимание пристальное, честно тебе признаюсь, со стороны изучал, – сочувственно улыбаясь, сказал Кремнёву уже поджидавший его у соседней колонны Ботвич, удивлённо разглядывая возвратившегося с танца бледного как полотно товарища, партнёршей посланного куда подальше. – Видная дама, яркая и статная! – да, согласен, – манит к себе мужиков как магнит своей красотой и породой. Но только… холодная и неприступная она какая-то при этом при всём – как снежная королева та же. И королевского же ухода и внимания к себе потребует. За понюх табака её не возьмёшь, за шоколадку «Алёнка» или за мороженое «Эскимо» на палочке: цену она себе знает, и ценит себя высоко – это же и невооружённым взглядом видно… Вот и у тебя с ней вышел полный облом, как я погляжу. И не мудрено, Максим: она многих уже у нас отшила – так я слышал… Зря ты вообще на неё позарился, паря, определённо зря. Таким, как правило, крутых мужиков подавай, взрослых дядей с деньгами, связями и положением – папиков. А мы с тобой, увы и ах, пока к таким не относимся. Да и станем ли такими когда? – одному Богу известно…

Но до предела взведённый и уязвлённый Кремнёв не слушал, не понимал друга, не желал понимать – стоял и Мезенцеву глазами буравил, демонстративно отвернувшуюся от него, не желавшую его больше видеть. Он был в ту минуту “слепой”, “глухой” и дурной как тот же тетерев на току, был в угаре, в прострации. И, одновременно, он что есть мочи силился понять, что вдруг такое опять случилось с ним и с ней, и кто успел перебежать им дорогу, что БОГИНЯ СЕРДЦА так резко и решительно его от себя отталкивает непонятно за что, не даёт ему никакого шанса на будущее. Будто бы он враг её давний и кровный был, и нет, и не может быть ему, вражине лютому, места в её личной жизни…

И как только следующая песня громко и бодро зазвучала из репродукторов, он, не дослушав советы Ботвича до конца, искренние и доброжелательные, между прочим, по-настоящему дружеские, – он пулей бросился к Тане, расталкивая толпу, намереваясь снова пригласить её и всё, наконец, решительно выяснить во время танца, дойти до сути происходящего. Намереваясь причину, наконец, разузнать такого негативного и почти что враждебного к себе с её стороны отношения, неприязни и холода. Сия причина была ему не понятна с любой стороны, она шокировала его, унижала и обижала.

– Таня, простите меня пожалуйста, но разрешите Вас ещё разок пригласить, – как можно нежнее обратился он к ней, отвернувшейся, обойдя её со спины и натужно улыбаясь при этом.

– Нет, не разрешаю, – быстро ответила раздосадованная его упрямством Мезенцева, будто бы ожидавшая такого поворота событий и так скоро поэтому отреагировавшая на них.

– Почему? – пуще прежнего опешил и растерялся позеленевший Максим, от стыда и обиды готовый провалиться сквозь землю или тут же сгореть на месте.

– Потому что не хочу – и всё: я устала. Пойдите и пригласите кого-нибудь ещё: вон, посмотрите, сколько тут вокруг девушек скучающих томится. Все они рады будут с Вами познакомиться и потанцевать: Вы их этим осчастливите…

Проговорив это с усмешкой надменной и саркастической, Мезенцева отвернулась от ухажёра и принялась с подружкой тихо опять шушукаться, продолжать прерванный разговор. А убитому горем Кремнёву, опозоренному и униженному перед толпой, ничего не осталось другого, как одному возвращаться назад – к соседней колонне, к Ботвичу Диме за утешением, которого, впрочем, не было на месте: он с кем-то уже танцевал.

Дожидаться друга, впрочем, Максим не стал – не захотел оплёванным чудаком снова перед ним выставляться, его дружеские советы опять выслушивать касательно собственной слабости и нищеты, и полной, как жениха-ухажёра, несостоятельности и без-перспективности. Вместо этого он прямиком направился на выход из Дома культуры; а оттуда – к себе в общагу пошёл, на 15-й этаж зоны «В». Возвращался в комнату скорым и широким шагом куда-то сильно опаздывающего человека – и не видел вокруг никого, хотя студентов повсюду много крутилось, шумно встречающих Новый год.

Но ему не было до них никакого дела, удачливых и счастливых, ибо он лишь об одном всю дорогу испуганно думал, находясь в болезненной лихорадке: «Неужели же это всё: конец нашей давней любовной истории, ещё даже и не начавшейся толком?… Похоже, да – конец. И дальше у меня с ней ничего уже не будет путного, вообще ничего! – про Таню мне надо забыть!… Но только как это сделать на практике? – подсказал бы кто, надоумил. И как вообще тогда жить без неё: учиться, работать, дышать и какие-то на будущее планы строить? – если я будущее своё исключительно с ней одной связывал с тех самых пор, как её в читалке увидел…»

5

Вернувшись к себе в блок, он сразу же заперся изнутри от посторонних людей, не раздеваясь, плюхнулся на койку словно подкошенный, даже и про бутылку пива забыв, к празднику приготовленную. И до утра пролежал с открытыми глазами, которые здорово покраснели и распухли к утру от перенапряжения и без-сонницы.

Всю ночь его трясло-лихорадило как при гриппе, заставляло огнём гореть, стонать, метаться и мучиться. И оттого, что его послали на танцах как самого никудышного чмошника, и от мысли ещё, не менее болезненной и печальной: что есть такого гадкого и отвратного в нём и его поведении, если Мезенцева, его БОГНЯ давняя и УСЛАДА СЕРДЦА, от него как от чумы шарахается уже третий раз подряд?! Подумать только – третий!!! Поразительно и диковинно это её шараханье, и странно одновременно! – если большего не сказать, и гораздо худшего! Ведь даже и просто выслушать она его не желает, не даёт объясниться в горячей и давней любви, в высоких и светлых чувствах! А почему?! – непонятно! необъяснимо! не доступно было это его сознанию! Один только этот вопрос, ещё с осени остававшийся без ответа, его с ума сводил, покоя лишал и сна! Ведь он не уголовник матёрый и не маньяк, не дебил и не алкаш, не уродец безрукий или безногий! И вдруг такое резко-негативное отношение к нему со стороны незнакомой девушки, замешанное на ледяном холоде и антипатии, на брезгливости даже, которого он не мог, не умел осмыслить и объяснить, которое его убивало…

6

Разум ему справедливо подсказывал целую ночь:

«Не её ты поля ягодка, Максим, человек не её круга. Пойми ты это, наконец, чудак! – и прими смиренно и безропотно как наличие света и тьмы, зимы и лета, весны и осени! Ты – из простой рязанской рабоче-крестьянской семьи, семьи достаточно бедной, если не сказать нищей. К тому же, ты – низенький, худенький, невидный и невзрачный паренёк, каких миллионы на свете; у тебя всё лицо в угрях, наконец, прыщами как оспой изъедено, что даже и самому порой на себя в зеркало смотреть тошно. В лифты заходишь общажные или факультетские, где лампы и зеркала вокруг, где много света, – и сразу же голову в плечи втягиваешь как кошка в моменты опасности, от посторонних людей прячешься, чтобы твоё уродство природное никто не увидел, не оценил. Что? – не так, скажешь?!… Ну и куда ты лезешь тогда – с такой-то поганой, прыщавой рожей?! Думаешь, красавице и умнице Мезенцевой, королеве любого бала, приятно будет с тобой ежедневно общаться, дружить, по родственникам и друзьям мотаться?!…»

«Поэтому успокойся, Макс, дорогой, очень тебя прошу, успокойся! И реально взгляни на вещи, здравой и трезвою головой – а не “головкой”, не половыми органами, не инстинктами, которые на глупости всех и всегда толкают, на унижение и позор. Ведь твой друг Дима Ботвич абсолютно прав: Мезенцева – крупного полёта птица, богемная дама из богатой и знатной семьи, будущая светская львица. Ей и ухажёры соответствующие нужны – богатые, знатные и красивые, со связями, с хорошей работой и положением, с машиной, квартирой и дачей, наконец. И ничего в этом её желании плохого нет: об этом страстно мечтают все женщины на свете, все! – об уютном и сытном гнезде, о крепком и богатом супруге… А кто такой есть ты? – ответь, – что собой представляешь? и каков твой на данный момент социальный статус, твои плюсы житейские и перспективы, твой актив? Признайся честно и откровенно – не криви душой и не прячь в песок голову как глупый страус!…»

«Так вот, если по-честному и по-взрослому ты взглянешь на самого себя со стороны, – то быстро поймёшь и признаешься, что твой житейский актив на данный конкретный момент – нулевой, и сам ты ровным счётом ничего собой пока что не представляешь. Обыкновенный молодой человек без связей и будущего, простота-лимита, лопушок придорожный, лузер, у которого в чопорной и высокопарной Москве самое незавидное и плачевное, почти-что рабское положение. Ведь у тебя здесь нет ничего, согласись: ни квартиры, ни прописки московской, ни родственников и друзей. А это – главное в жизни, её надёжный и прочный фундамент, который тебе только ещё предстоит заработать где-то и как-то. И заработаешь ли?! – Бог весть. Это – вопрос большой и открытый, на который ответа нет. Лишь Господь-Вседержитель Один его пока-что знает…»

«Ну и нужен ли ты Тане такой не-удельный пацан? завиден ли? важен ли? – скажи, ответь откровенно… Да нет же, Максим, нет и ещё раз нет: такой ты ей и даром не нужен! Она в Москве захочет остаться после окончания МГУ – тут и к гадалке ходить не надо! – в хорошее место захочет устроиться с престижным университетским дипломом, в хорошей квартире жить, иметь в кармане хорошие деньги и перспективу. Это – нормальное и естественное желание, согласись, для любой выпускницы любого столичного вуза: не уезжать в Мухосранск, а как-нибудь в Москве закрепиться… А ты лично ей сможешь это устроить, в этом деле помочь?… Нет, не сможешь, опять-таки. Потому что ты сам тут – никто: повторю тебе это в сотый, в тысячный раз! Тут таких бездомников-оглоедов из провинции миллионы по разным углам шатаются и зубами щёлкают – и с дипломами, и без, – на которых уважающие себя москвичи как на попрошаек смотрят и за версту обходят… Для этого ей, как ни крути и ни осуждай её, будет нужен богатый коренной местный житель. Пусть даже и 50-летний папик. А не такая рвань подзаборная, как ты, от которого нет и не будет в будущем никакого проку…»

«Вот когда ты это правильно всё оценишь и поймёшь, дружище, – тогда и истерика твоя прекратится сразу же, хандра твоя давняя и пессимизм, с которыми ты загремишь в чуднушку, если за ум не возьмёшься! И её ты с миром отпустишь, первую свою любовь, пожелав ей всего хорошего на дорожку – счастья в труде и в личной жизни, как говорится. Так многие поступают – не ты один, пойми. Жизнь – уясни, Максим! – суровая и крайне-жестокая штука, не терпящая сюсюканий и сантиментов. Она с рождения диктует нам свои непреложные, правильные и в целом благие законы, под которые – хочешь, не хочешь, – а надо уметь подстраиваться, чтобы выжить в итоге и не быть раздавленным Роком, Судьбой! Да, именно и только так, и никак иначе! Тебе надобно учиться, парень, на горло собственной песне в случае нужды наступать, когда это будет выгодно и полезно: чтобы до конца и относительно мирно пройти отмеренный Господом срок, не сломать на первом же самостоятельном шаге шею… А любовные чары – бальзам, но и отрава великая одновременно для сердца и для души: это же как дважды два ясно. Умные люди их пуще всего опасаются и сторонятся – пуще алкоголя и наркоты…»

«И ты опасайся, Максим, и ты сторонись – будь молодцом и будь умницей! Не твоя она дама, Мезенцева Татьяна Викторовна, не твоя: поверь и прими этот факт как данность. Одни неприятности в будущем тебе слепая и бездумная к ней любовь принесёт, одни проблемы, невзгоды и поражения. Не твой это социальный уровень, не твой статус, не твой шесток. Ищи и выбирай себе дам попроще и поскромней, до кого не надобно будет как тому жирафу тянуться…»

7

Однако ж капризное, любвеобильное и горячее сердце Кремнёва не желало этого слышать и воспринимать – доводы и советы холодного и гордого разума, способного на одну лишь выгоду, на сухие расчёты и прибыль. Оно из последних сил сопротивлялось им, ночь напролёт в ответ упрямо нашёптывая одно и то же раз за разом:

«Если Тани не окажется рядом, если я забуду её, вычеркну навсегда из сознания и из памяти – то не смогу уже дальше нормально жить и трудиться: осмысленно, счастливо и спокойно – без нервов, надрыва и суеты, без утомительного искания правды, цели бытия и смысла. Как я в Университете все прошлые годы жил: тихо и скромно учился, занимался спортом по мере сил, на стройки социализма с удовольствием ездил каждое лето и попутно окружающему мiру радовался как ребёнок или как перед свадьбой жених! А без Тани я так уже не смогу – не получится! Мне без неё и будущего не надо, где будет скучно и кисло, без-приютно, безжизненно и темно как в гробу. Я это отчётливо вижу и знаю – всем естеством своим этот печальный исход чувствую…»

«Нет, нет и ещё раз нет! Я не выживу без неё – умру в два счёта! А если и не умру – то превращусь без неё в живого покойника, в человекоподобного робота без ДУШИ и без какой-либо видимой и достойной ЦЕЛИ, ради которой, собственно, люди на Белом Свете и живут, крест тяжеленный, прижизненный на себе добровольно тянут. А убери от них эту ЦЕЛЬ – и жизнь обернётся каторгой настоящей, телесной и душевной мукой и пыткой одновременно. Она-то и называется АД у священников, хотя многие и не догадываются об этом – на небесах его по собственной глупости почему-то ждут, земную жизнь исключая из рассмотрения…»

Глава 10

«Всем нам хочется в рай и не хочется в ад –

И мечети, и церкви на этом стоят.

Но мудрец, прочитавший Великую Книгу,

Адских мук не страшится и раю не рад».

                                                           О.Хайям

1

Тяжело и муторно, одни словом, для пятикурсника-Кремнёва начинался Новый календарный год – последний в Университете. Темно и жутко было на улице, безприютно, холодно и тоскливо. Мрачно, тоскливо и холодно было и в его душе. И душевные холод и мрак только всё разрастались и увеличивались в объёмах.

Максим боролся с собственной слабостью и нервозностью, с упадком, хандрой, пессимизмом как мог, мечтая предстать перед родителями в конце января, время начала последних зимних каникул, бодреньким и уверенным в себе парнем. Но ему этого не удалось – по не зависящим от него причинам.

Приехав домой на отдых вечером 24 января и крепко обнявшись на кухне с давно уже поджидавшими его отцом и матерью, Максим после этого пошёл в свою комнату по обыкновению, намереваясь там переодеться в домашнее, предварительно сняв парадные джинсы и джемпер. И в этот-то как раз момент следом за ним в комнату забежал отец, чтобы уточнить меню на ужин и выпивку. Максим стоял голым по пояс, намеревался надеть на себя трико и идти на кухню. Но, увидев его обнажённую спину, батюшка вдруг вытаращился, вплеснул руками и затараторил испуганным голосом:

– А что это с тобой, сынок?! Почему у тебя вся спина в волдырях?! Да огромных!

– Где? – удивился вопросу сын, поворачиваясь к родителю туловищем.

– Так у тебя и весь живот в волдырях, Максим! Ёлки-палки! Ты чего, раньше что ли не знал об этом?! в Москве не видел?! Посмотри сам-то и убедись! – продолжал испуганно таращиться поражённый Александр Фёдорович, осторожно дотрагиваясь рукой до тела Максима. – Что у тебя случилось-то там, в столице?!  – рассказывай, давай, не таи. Это же нервы расшатанные так бурно из тебя выходят!

Растерявшиеся отец с сыном пошли на кухню – показывать бледно-розовые волдыри возившейся у плиты матушке. Та, испуганно вытаращив глаза, ахнула от неожиданности, покрутила Максима перед собой, всего осмотрела внимательно спереди и сзади, запричитала что-то невразумительное. После чего, спохватившись, она бросила готовку и побежала на балкон за оцинкованным баком на два ведра и связками высушенного чистотела, который она заготавливала летом последние несколько лет и лечила им приезжавшего на побывку сына, сводила чистотелом угри с его молодого лица по совету одной их местной знахарки.

Минут через пять Вера Степановна принесла бак с травою на кухню, залила бак холодной водой и поставила на плиту кипятить, забыв про ужин. Вскипятила на двух конфорках, быстро отвар приготовила со знанием дела, после чего они с отцом повели сына в ванную комнату и с полчаса наверное отмывали-отпаривали его там раствором душистого чистотела, попеременно прикладывая намоченную в нём губку к волдырям живота и спины.

Эта их процедура, проверенная веками, Максиму помогла хорошо: волдыри с тела его пропали быстро. И только лишь после этого семейство Кремнёвых, вернувшись на кухню, приступило, наконец, к ужину, чуть успокоившись и придя в себя. И за столом родители болезного сына принялись дружно пытать, желая выяснить и понять, что такое могло случиться в Москве с его нервной системой, которая так засбоила и взбрыкнула вдруг – и сильно?! Не на пустом же месте, ясное дело, подобное произошло? Значит, имелась какая-то причина веская! Какая?!

Но сын отшучивался – правды не говорил про любовь бедовую и надрывную, все силы вытянувшую из него, все прелести и радости жизни, – и как тряпку вдобавок его измочалившую, мордой повозившую по земле. Он валил всё скопом на последний учебный год, ужасно нервный и утомительный якобы из-за диплома и практики, и будущего распределения. Вот, мол, и вылезли переживания кровавыми волдырями на спине и на животе, не удержались, черти поганые, мерзкие.

«Ничего-ничего! – под конец добавил он бодро, пьяненький, натужно смеясь. – К весне всё уляжется и перемелется: мука будет! Так что не волнуйтесь, родные мои, хорошие! – и не такое перебарывали и переживали! И эту напасть с Божьей помощью переборем и переживём…»

Про распределение родители разговаривали особенно долго и заинтересованно, стараясь понять, услышать из первых уст, куда занесёт Судьба их единственного сына после окончания Университета. И сын обнадёжил вроде бы поначалу обоих, заявив с ухмылкой лукавой, бравурной, что остаётся-де жить и работать в Москве, что из столицы никуда не уедет, точка! – чем родителей осчастливил предельно, заставил даже про нервы свои забыть, расшатанные на чужбине… Но потом он взял и испортил всё, огромную ложку дёгтя вывалив на отца и мать заявлением, что только вот жилья у него в столице не будет, не предоставят ему на работе жильё и, соответственно, прописку. Прописаться поэтому он должен будет опять у них, в Касимове. Но это, мол, мелочи всё, это временно. Работать-то и жить он ведь будет в Москве, а это пока – главное…

2

Однако же помрачневшим и как-то сразу вдруг протрезвевшим родителям его последнее заявление мелочью не показалось. Скорее даже наоборот. Особенно оно не понравилось батюшке, Александру Фёдоровичу, куда быстрее, зорче и рельефнее супруги оценившему все негативные последствия будущего распределения сына.

– То есть, ты хочешь сказать, сынок, – подбирая правильные слова, медленно произнёс он, холодно обращаясь к лыбившемуся и уже сильно пьяненькому Максиму, – что фактически ты опять возвращаешься к нам домой жить после Университета? Да? Здесь у нас пропишешься, здесь же и на воинский учёт встанешь, корни со временем начнёшь пускать. Правильно ведь? А как без этого?… Значит, сюда же впоследствии и вернёшься уже окончательно, планируешь возвратиться, где корни твои находиться будут, где родители и жильё. Ну а как по-другому то?! – спрошу ещё раз, – как?! Ведь работать в столице ты будешь временно и на птичьих правах – как командировочный. Я правильно всё понимаю, скажи, ответь нам с матерью как на духу? И относиться к тебе в Москве будут именно как к командировочному. Будут нянчиться и кормить тебя, дурочка, до тех самых пор, пока ты будешь им важен и нужен. А нужда в тебе пропадёт – а это однажды всенепременно случится, – получишь сразу же коленом под зад и вылетишь из Москвы со свистом. Держать тебя после этого там никто не станет ни дня – без собственного угла и прописки! Мне это как Божий день ясно!

– Вот ты к нам с матерью в наш убогий Касимов и вернёшься годика через три, а может и раньше того, и в нашу же трухлявую двушку! – с грустью подытожил батюшка свой невесёлый прогноз. – Из которой ты, помнится, сломя голову убежал пять лет назад – и клятвенно пообещал нам обоим назад не возвращаться… Да-а-а! Насмешишь ты наших поганых и злобных людишек этим своим возвращением от души, сынок, насмешишь! Порадуются родственники и соседи, и твои одноклассники непутёвые, пальцем у виска покрутят, да ещё и дурачком тебя обзовут с превеликим удовольствием и со смаком. И нас с тобой заодно пустомелями и неудачниками объявят, поиздеваются над нами от души за все те унижения и обиды, которые они последние пять лет испытывали, пока ты в Университете учился; а мы ходили и гордились тобой, тебя на всех углах славили и превозносили как будущего молодого учёного. А их детишек убогих и пустых, наоборот, чихвостили, дебилами называли и пьяницами. Отплатят они нам за эти прозвища, ох и отплатят!… Я только вот одного не пойму, Максим: что ты тут у нас делать-то тогда будешь с дипломом МГУ, когда назад вернёшься?! Ты об этом подумал?! С алкашами нашими местными сутками водку жрать и в домино в Гор-саду резаться до упаду?!

– Успокойся, отец, успокойся, родной, – как можно серьёзнее и увереннее ответил Максим расстроенному родителю. – Сказал же тебе, что буду жить и работать в Москве – столице нашей Родины! – и назад к вам сюда не вернусь ни за что на свете. Слово вам обоим даю, клянусь своим здоровьем! А прописка – это всё временно: на пару-тройку лет. Решу все дела в Москве, понадёжнее там закреплюсь – и приеду к вам сюда опять, и выпишусь.

– Ну а сразу-то это нельзя что ли сделать? – не унималсяАлександр Фёдорович, предвидевший немалые хлопоты для себя в недалёком будущем, мытарства. – Зачем огород-то городить? смешить этим родственников и соседей? Они ведь сразу пронюхают, в тот же день, суки пронырливые, что ты опять прописался к нам – это после-то МГУ! Расспросы начнутся, естественно, ухмылки и поддёвки разные, уколы – как, что и почему? Слабоват, мол, ваш Максим для Москвы оказался, да?! Выкинули его оттуда как котёнка паршивого?! А что я им на это отвечу, чем тебя защищу? Прежних козырей на руках у меня уже не останется… Нет, как хочешь, сынок, но лучше уж сразу где-то там закрепиться и прописаться: поближе к Москве, я имею в виду! Это и нам и тебе самому выгоднее и спокойнее будет.

– Не получается сразу, отец, не получается. Честное слово! Поверь! Москва – она не резиновая и не принимает без разбора лишних и случайных людей. Покрутиться для этого надобно, связями обзавестись, которых у меня пока нету.

– Ну а другие выпускники как? твои товарищи-сокурсники? Они-то что думают и куда планируют распределяться? в какие места? Может, с ними вместе попробовать пойти работать. Вместе-то – оно веселее и проще, и намного спокойнее. Согласись?

– Да хрен их знает, куда они все идут! – досадливо закачал головой Максим, опять погрустневший и побледневший. – Разве ж они скажут! Москвичам, тем родители давно уж нашли блатные места, ещё на 3-м или 4-м курсе: вот они и ходят теперь довольные по факультету и гордые как индюки, похохатывают над нами, иногородними, втихаря издеваются… А парней из общаги я потерял давно, товарищей прежних. После Нового года все поразбежались куда-то, как тараканы из банки по щелям разбрелись, что и не найти никого, не встретить. Хожу теперь по Главному зданию сутками – и ни одного знакомого лица не вижу. Представляете?! А если кого и встречаю где мимоходом – то те молчат как сычи, скрывают места будущего трудоустройства, боятся конкуренции. Так что нет у меня ничего лучшего, отец, нет. Было бы – разве ж я отказался бы!…

3

Но это было не самым страшным ещё, что услышали родители за вечерним столом от приехавшего погостить сына. Под конец совсем уже осоловевший Максим заявил, что, помимо него самого, к ним, дескать, надо бы ещё прописать и Жигинаса Серёгу, жителя Украины, с которым они хотят вместе работать пойти в эту левую столичную контору. А иначе, мол, кореша-Серёгу ни за что не оставят в Москве, и ему придётся в родную Хохляндию возвращаться, не солоно хлебавши.

– А без него я там работать не стану, – закончил разговор смертельно уставший Максим, с трудом вылезая из-за стола и направляясь спать в свою комнату. – Одному мне оставаться в Москве что нож острый: страшно даже это представить. Словом добрым перекинуться не с кем станет, беседой душу согреть. Да и ту же квартиру в столице одному снять такая будет проблема не шуточная и опасная, как представляется! – не дай Бог! Одиноких жильцов хозяева обдирают как липок, как говорят, выкидывают на улицу без денег и без вещей, обманывают и дурят всячески! А за помощью обращаться не к кому будет: менты в такого рода разборки не вмешиваются и не ввязываются. Говорят, что это, мол, ваши частные дела, коммерческие: разбирайтесь сами… Да и оплачивать её одному будет накладно. Не то что вдвоём… Нет, один в поле – не воин: это давно известно. Без друга-Серёги мне в Москве – труба: затопчут меня там лихие местные жители, с потрохами сожрут – и не подавятся…

От последних слов сына ещё больше нахмурился и почернел Александр Фёдорович, святая душа, предвидя для себя втрое большие хлопоты и расходы. Но спорить с издёрганным Максимом не стал, высказывать тому законные опасения насчёт Жигинаса на сон грядущий, которые быстро родились в его голове и на язык просились. Что, во-первых, и тяжело это будет практически: чужого человека на свою жилплощадь прописать. Надо будет ещё побегать и покланяться перед работниками ЖЭКа и паспортного стола, объяснить причину им всем сего невероятного поступка, умаслить чем-то и “подогреть”. Да и опасно это, как ни крути, – прописывать к себе неизвестного хохла-западенца. Бог знает ведь, что у него на уме в действительности. А вдруг что-то требовать потом начнёт – для себя или для своих родственников: в душу-то к нему не заглянешь.

Но не стал отец лишний раз волновать и грузить проблемами и без того психологически-издёрганного и перегруженного сына – пожалел его. Решил: пусть будет, как будет. И за те две недели, пока Максим отдыхал в родном дому, отец, не ленясь и не откладывая дело в долгий ящик, побегал по ЖЭКам и иным конторам, в паспортный стол милиции пару раз заглянул – договорился там кое-как за коньяк прописать к себе на время университетского товарища сына, жителя Западной Украины. О чём он и заявил собиравшемуся в Москву Максиму в предпоследний день.

– Надеюсь, твой Жигинас не доставит нам с матерью проблем под старость? – только и спросил Александр Фёдорович напоследок, натужно и притворно смеясь.

– Да ладно тебе, отец, – уверенно ответил Макс, хлопая по плечу батюшку. – На кой ляд ему, жителю благодатной Хохляндии, наш вонючий городок и наша убогая двушка сдались: чего ему тут делать-то?! Подумай! Его сюда и палкой не загонишь, поверь. Не променяет он ни в жизнь свой родной Тернополь на наш Касимов.

– Ну-у-у, хорошо, коли так, хорошо, сынок. Ладно. Помоги вам обоим Господь, как говорится! Тогда передай дружку, как вернёшься к себе в общагу, что нормально всё – пропишут его к нам летом: я договорился. Только это… ему надо будет приехать на пару деньков с паспортом к нам в Касимов и пожить тут у нас чуток, чтобы самому оформить соответствующие документы. Без этого нельзя – порядок таков, который я отменить не в силах…

4

Когда отдохнувший дома Кремнёв вернулся в Москву в 10-х числах февраля, Жигинас был уже на месте. И Максим с порога заявил ему с гордым и счастливым видом, что с пропиской-де дело улажено: пропишут Серёгу в Касимове – он может не без-покоиться, не волноваться за будущее трудоустройство в столице, куда они вдвоём собираются. Максим хотел Жигинаса этим обрадовать, разумеется, приободрить – но особой радости не заметил на лице товарища, ни радости, ни бодрости. Серёга воспринял информацию достаточно буднично и равнодушно, если холодно не сказать: пропишут и пропишут – хорошо, мол, ладно.

Кремнёва это его равнодушие огорчило, расстроило и обидело даже, ведь столько сил было его отцом потрачено на переговоры и уговоры чиновников, столько труда и спиртного. И никакой благодарности взамен, никакого спасибо. Но большого значения он Серёжкиному хамскому поведению не придал – на думы про Мезенцеву переключился, тягостные и мучительные по-прежнему, пытаясь для себя понять: что ему с ней дальше-то делать и куда грести…

Серёга же, между тем, стал всё чаще и чаще не ночевать в общаге ближе к весне. То ночь пропустит, чертёнок вертлявый, то две, а то и три ночи подряд где-то на стороне загуляет, оставляя свою комнату запертой и пустой.

Из разговоров за пивом выяснилось, что он нашёл себе, наконец, бабу-любовницу в тур-клубе – жительницу подмосковного Серпухова, и остаётся теперь ночевать у неё в съёмной квартире в Сокольниках с перспективой на будущую женитьбу… Это был у него запасной вариант, или форс-мажорный, по его же собственному признанию, который он планировал использовать лишь в крайнем случае. А до этого он исключительно коренных москвичек настойчиво последние годы обхаживал-охмурял, членш всё того же тур-клуба, любительниц кутежей и отдыха на природе. И какую-то из них, соответственно, он планировал в жёны взять, и через это за Москву зацепиться.

Толи три у него там кандидатуры было, толи даже четыре, которых он мечтал собой осчастливить, красотой и умом покорить… Но с каждой в итоге у него получился полный облом: ни одна москвичка на него не позарилась отчего-то, даже и не смотря на его крутой Университетский диплом; ни одной он в качестве мужа, главы и опоры семьи, не приглянулся. Категорически!…

5

И тогда рассерженный себялюбец и гордец-Серёга, уроженец Тернополя, решил перехитрить-переиграть Судьбу, к нему такую не ласковую и не благосклонную в Москве и в России в целом. Коли норовистые и разборчивые москвички от него брезгливо носы воротили уж который год, суки поганые и позорные! – обиженно решил, вероятно, он, – то и чёрт тогда с ними со всеми, дескать, дурами тупоголовыми, проститутками: пусть сами себя и удовлетворяют-трахают в таком случае, с дебилами и алкашами местными заводят семьи и детей. А он, удалец-молодец Жигинас, парень фартовый и видный, жених – каких поискать, профессиональный историк, он умывает руки. Тогда он провинциалку себе в два счёта найдёт ядрёную и толстомясую, её возьмёт в жёны и осчастливит собой, одарит по самое некуда. И уедет с ней в родную Хохляндию на ПМЖ: пусть-де провалится златоглавая и белокаменная Москва, горит синим пламенем вместе со своими ушлыми и расчётливыми стервами…

Последние зимние студенческие каникулы он проводил в Чернигове – гостил там у родного отца, который после развода с первой женой, матушкой Жигинаса, именно в Чернигове и обосновался, вторую семью себе там завёл, наплодил детишек кучу. И отец, выслушав проблемы старшего сына, связанные с пропиской и распределением, предложил тому вместо великодержавной и огромной Москвы перебраться в провинциальный тихий Чернигов – к нему под крыло: он там работал каким-то большим чиновником в гор-управе. Пообещал отдельную квартиру Серёге сразу же выбить в центре города и тёплое место найти в какой-нибудь местной левой конторе “по продаже рогов и копыт”. И в будущем тоже пообещал всячески оберегать учёного сынишку от разных служебных и бытовых проблем, что чистоплюю и рохле-Жигинасу очень даже сильно понравилось, проблемы и тяготы на дух не переносившему с малых лет, мечтавшему жизнь прожить как та же глиста живёт в желудке человека – вольготно, сытно и комфортно очень.

«Только ты, сынок, с женой давай приезжай, если уж надумаешь у нас в Чернигове обосноваться, – напоследок напутствовал батюшка своего мягкотелого отрока. – Найди себе бабу какую-нибудь потише и поскромней из студенток – не хабалку базарную и не дуру! – и вези её сюда к нам: встретим. А то одному тебе мне квартиру выбивать сложновато будет: сам, поди, понимаешь – не маленький…»

6

Заручившись заботой и поддержкой отца, на которую он не рассчитывал, Жигинас, вернувшись в феврале-месяце в Москву, решил резко поменять жизненные приоритеты и программы. И вместо того, чтобы на капризных и ушлых москвичек силы и время продолжать тратить, да и денежки – тоже, – вместо этого он приступил к реализации запасного варианта, который заключался в следующем.

К ним в тур-клуб на Планерной уже несколько лет регулярно ходила Ира Левченко – здоровенная розовощёкая хохлушка 1,80 ростом и весом под 100 килограмм, жительница Подмосковья. Жигинасу она понравилась уже тем, что была покладистая и незлобивая по характеру, весёлая, лёгкая в быту и общении, на ласки и на любовь злая. А ещё тем, что 40-килограммовые байдарки и тяжеленые рюкзаки могла на себе таскать по лесам и горам без устали и остановки часами – и не испытывала от этого особых проблем, не ныла и не капризничала, не просила помощи, как некоторые другие дамы, кто были полегче и послабее её в физическом плане. Идеальный вариант жены являла она, одним словом, для таких самовлюблённых бездельников и сибаритов, как Жигинас, ибо была женщиной-донором по природе, женщиной-матерью, женщиной-другом; Серёга же, наоборот, был законченным хищником-социопатом, как это потом уже с очевидностью выяснилось, хоть по молодости и скрывал своё гнилое паразитическое нутро.

Один у неё, у Левченко, был минус только, если это минусом можно назвать: была она на два года старше Серёги, и очень хотела сама закрепиться в Москве, стать коренной москвичкой… Поэтому-то, едва записавшись в тур-клуб и походив туда с месячишко, она почти сразу же заприметила там молодого паренька-москвича, аж на 4 года её моложе, быстренько охмурила его и охомутала; после чего стала с ним вместе жить как муж и жена. Пока что без росписи и свадьбы – гражданским браком.

Паренька этого Серёга хорошо знал, разумеется, не единожды ходил с ним в походы разные, совместно праздники отмечал, дни рождения товарищей-туристов – и, в целом, хорошо о нём отзывался, о его добром и мягком характере. Утверждал даже, что парень этот будто бы совсем не пьёт спиртного на вечеринках – ни к вину, ни к водке, ни к пиву даже и не притрагивается, – что было в целом чудно и как-то неправдоподобно для работяги. И, тем не менее, это был факт, за который Жигинас ручался.

Понятно, что для любой иногородней девушки такой трезвый столичный парень – клад. В том числе – и для Иры Левченко…

7

Но не всё было радужно в этом деле, не всё гладко и обалденно, увы. Было у паренька для предполагаемой невесты его и два существенных недостатка – куда же без них! Идеальных женихов не бывает, как правило, как не бывает на нашей грешной земле и самого СОВЕРШЕНСТВА. Во-первых, у него не было высшего образования: парень работал простым шофёром-испытателем на ЗИЛе, и не имел перспективы в будущем в плане карьерного роста. Какая перспектива у шоферов, кроме как крутить баранку до пенсии?! К тому же, он насквозь провонял бензином и маслами разными, по словам Ирины, и кроме как про машины с ним не о чем было поговорить, отвести душу. Ей, выпускнице Плехановки, с ним было ужасно скучно по этой простой причине – так она говорила с грустью, откровенно признавалась подружкам своим.

Ну и второй куда более существенный недостаток заключался в том, что у парня его гражданской супруге попросту негде было жить. Парень хоть и числился москвичом, но это было одно лишь название, по сути, красочная этикетка для иногородних дам, мечтающих к нему прицепиться и переселиться. В действительности, в его московской тесной хрущёбе на Преображенке проживало в общей сложности семь человек: и родители его там годами теснились Бог знает как, и престарелые бабка с дедом, и сёстры! Все они ждали новой жилплощади от государства, давно стояли на очереди, писали жалобы во все концы, вечно ругались с чиновниками и между собой – но всё без толку. Так что привести молодую жену парню элементарно было некуда. И прописать – тоже… Поэтому-то они с Левченко сразу же и сняли себе квартиру в Сокольниках, и жили в ней 2,5 года уже – всё ждали у моря погоды и проверяли чувства…

8

Ушлый Серёга всё это прекрасно знал, разумеется, из разговоров в тур-клубе, дальновидно мотал на ус и откладывал Иру Левченко на потом до последнего – из списка потенциальных невест её не вычёркивал, из виду не выпускал. И на каждой пьянке-гулянке продолжал с ней заигрывать незаметно, глазки косые пошло строить, делать намёки разные, авансы на будущее раздавать и всё такое, интимное и завлекательное. Она ведь свободная пока была, это официально если, и детишек тоже пока не имела.

А когда уж он окончательно понял в феврале-месяце, что коренным москвичкам он и даром не нужен со всеми своими “достоинствами” и “талантами” (после неприятного разговора это случилось с последней его столичной мадам, на три буквы его пославшей в итоге), – тогда-то он про розовощёкую гренадёршу-Левченко и вспомнил как про спасательный круг. Или как про будущую вторую матушку, лучше сказать, хохлушку по национальности, почти что родню, которая и сопли вытрет, и сиську когда надо даст, и из любой передряги вытащит, отмоет, напоит, накормит.

От отчаяния и безвыходности загнанный в угол, потерявший сон и покой, весной он уже полностью переключился лишь на неё одну, решив именно ЕЁ везти в Хохляндию: лучшего-то варианта у него всё равно не имелось в наличие, хоть плачь. А с такой чудо-бабой не пропадёшь: она всегда защитит, встанет грудью. За такую он как за ожившего мамонта спрячется и про горе и печаль забудет!

Да, она на 2 года старше его была! Да, была выше, мощнее и тяжелее килограмм на 40-к, а может и на все 50-т! К тому же, давно уже с другим мужиком жила, спала с ним в одной постели, трахалась до упаду, замуж за него собиралась, дурочка пустоголовая… И что из того?! и пусть, и ладно, и на здоровье! Баба есть баба: ей любовь ежедневно требуется, секс. На это можно глаза и закрыть, при желании, – на её нецеломудренное прошлое… Зато, какова “лошадь” знатная и безотказная! Такую и в Хохляндии ещё не скоро найдёшь – с её-то породистыми и ломовыми “тёлками”! Такие экземпляры в природе крайне-редко встречаются! мужикам не часто на таких везёт! Вот ему и надо такую себе урвать, пока есть ещё возможность и силы…

9

Окончательно всё это взвесив и определив, мысленно к одному украинскому концу прибившись с отцовским благим советом и помощью, взбодрившийся Жигинас уже на одну только Иру Левченко энергию и внимание полностью перевёл, забыв про других туристок. В конце февраля он задался целью ядрёную и сочную хохлушку из-под друга вытащить и самому на неё по-хозяйски забраться: чтобы уже окончательно за собой её закрепить в качестве будущей супруги. Ему это было сделать легко и просто достаточно: ведь друг-турист посменно на ЗИЛе работал, гонял там машины то днём, то ночью по трассам и полигонам и часто отсутствовал дома из-за постоянных командировочных разъездов и авралов. Так вот, тайно выведав расписание его работы, подлюка и паскудник-Жигинас, заклятый “друг” и “товарищ” того работяги, принялся к Левченко по одиноким вечерам нырять – склонять её к сожительству в отсутствие гражданского мужа.

Склонял не долго, по-видимому: Ира долго не сопротивлялась, девочку из себя не строила, которой давно уже не была. Скорее наоборот: была похотливой и вечно голодной мадам лет с 13-ти, жадной до мужиков, до ласки. И в конце февраля рогомёт-Серёга стал уже на ночь у неё оставаться, когда чужая квартира и кровать были свободными, в деле показывать себя, каков он есть удалец-молодец в любви. Ну и попутно разомлевшей от оргазмов Ире выгоды стал расписывать-объяснять от её перехода от простого столичного работяги к нему, вшивому украинскому интеллигенту-балаболу.

Пару недель, таким образом, баба жила с двумя ухажёрами сразу, и не плохо, судя по всему, жила – “сытно” и сладко до ужаса и головокружения. Она бы с удовольствием продолжила жить так и дальше: была из тех похотливых дам, кому одного мужика в постели было в принципе мало, – но тут уж взбунтовался ревнивец и строптивец-Жигинас, которого поджимали сроки. Он-то и потребовал от неё определиться, в конце-то концов, и к какому-то одному любовнику прислониться в итоге, не иметь сразу двух и по очереди.

Розовощёкая Ира задумалась после его ухода, наморщила лобик, куриные мозги напрягла, губки притворно сжала – и стала прикидывать выгоды и ущерб, что в будущем её ожидали. Первый её сожитель был москвичом – это хорошо, вроде бы, это плюс! – но каким-то уж больно задрипанным и шибсдиковатым он был по виду. К тому же, работал он простым шоферюгой, был без образования и перспективы, и без квартиры, главное, которую надо будет снимать в Москве. А сколько? – кто ж знает, кто скажет! Про то и он сам толком ничего не знал, как и его родители-работяги, которых вечно футболили чиновники, отовсюду выкидывали и отодвигали… Короче, одна сплошная головная боль и неопределённость в будущем выходили, одни житейские минусы, которые не прибавляли к нему любви, наоборот – убивали.

Второй кавалер, Жигинас, москвичом не был! Не был даже жителем Подмосковья. Это уже плохо, да! Это – огромный минус! К тому же, у него было плохое зрение, глаза его сильно косили и разбегались в стороны, что было заметно со стороны и неприятно для окружающих: он и сам своего косоглазия здорово всегда стеснялся… Но зато он был едино-кровником-хохлом с университетским дипломом, а значит – и с перспективой роста по социальной лестнице. Какой окажется та его перспектива в итоге? – Бог весть. Но, во всяком случае, гипотетически она была, имелась в наличие, и это уже внушало надежду… И по ночам с ним, мягкотелым чистюлей и говоруном, было куда интереснее и приятнее спать, чем с чумазым неучем-водилой, который двух слов не умел связать, ничего не знал и не читал, и от которого вечно бензином пахло, маслами… К тому же, Жигинас на Украину её отвезти обещал – родину её предков. Уверял, что в Чернигове блатной папаша его сразу же выбьет им отдельную квартиру, как молодой семье, да и место халявное и тёплое обоим тоже сыщет. Сомнений в этом у Серёги никаких не было, по крайней мере.

Ну и чего же лучше-то, какого надобно ещё рожна?! Живи – не тужи в собственной отдельной квартире, Ирочка, рожай и воспитывай ребятишек на славу, жизни радуйся! Провинциальный Чернигов конечно с Москвой не сравнить: это правда. Но уж лучше жить комфортно и сытно в провинции, чем кое-как в Москве. Это же и дураку понятно. Выбиться в люди в провинции, во всяком случае, шансов на порядок больше. С дипломом-то МГУ…

10

Словом, подумала-подумала девка-баба, погадала на кофейной гуще, пару раз даже монетку на удачу бросила – и выбрала Жигинаса себе в мужья, который в начале марта, не мешкая, окончательно переселился к ней на съёмную квартиру в Сокольниках: её новым гражданским мужем стал, счастливчик, вторым по счёту, нагло и цинично вытеснив первого. Вдвоём они и объявили несчастному другу-туристу о своём намерении вместе жить, и попросили парня больше не приезжать по вечерам к суженой, не тревожить её своим присутствием и любовью: лишнее это.

А парень тот не из кулачных бойцов был, не из лихой породы хулиганов-разбойников – и за себя постоять не умел, за своё счастье подраться. Рожу “другу”-Серёге, по крайней мере, он чистить точно не собирался, выбитые зубы считать и синяки, гонять того по улице палкой как кобеля без-совестного. Зачем? Что это изменит, действительно, если баба его уже предала, если она по натуре предательница? Значит, может продать и предать и в другой раз, и в третий, лишь только случай удобный представится. И чего тогда за неё драться с кем-то, кулаками махать – такую-то тварь стервозную?!

Он всё правильно понял, верно случившееся оценил: философом был по натуре, или поэтом, хотя и крутил баранку, – что надо ему из семьи бежать, если ему там не рады, если не любят больше, не ценят. Не стоит за подлую и гулящую бабу цепляться: бороться, кровь проливать свою или чужую, трепать нервы. Ну её к лешему! Он же не хищник, не падальщик, не Жигинас, прости Господи за матерное выражение!… К тому же, он хорошо помнил фильм «Доживём до понедельника», вероятно, и великий наказ из него всем униженным женихам мiра: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». И не только помнил, но он по этому наказу жил…

Поэтому-то он, быстренько всё взвесив и обдумав, собрал тихо вещи в рюкзак и молча уехал к себе домой – жить к родителям на Преображенку вернулся. И больше его Серёга с Ириной с тех пор не видели. Слышали только от общих знакомых, что паренёк сильно запил с горя – да так, что его чуть было не выгнали с работы в мае: не держали в водителях-испытателях алкашей. А что с ним стало потом? – история про то умалчивает…

11

Зато паскудина-Жигинас, отхвативший жирный кусок у товарища, был на седьмом небе от счастья. В марте он перебрался к Левченко под крыло с вещами и по вечерам строил с ней радужные планы на будущее уже в качестве почтенного главы семейства. Он заматерел и заважничал в этой своей новой роли мужа, самим собой загордился, гадёныш, провернув удачную сделку с бабой, пока что гражданской его женой, и начав вести с ней активную половую жизнь, получив безграничную власть над полностью покорившейся ему Ириной. Ядрёной розовощёкой хохлушкой, напомним, за 100 кило весом, которая в рот ему, благодетелю, с тех самых пор по-собачьи преданно уже глядела и сразу же забеременела от него, понесла, – что было тоже немаловажно для неё как и для всякой женщины. Ибо хорошим бычком-производителем оказался её новый сожитель, отец её будущих детей, которых она запланировала нарожать много.

Так что как ни крути, ни язви и ни ёрничай, – а ЧЕЛОВЕКОМ почувствовал себя, наконец, Серж Жигинас рядом с такой плодовитой и тяжеловесной мадам, и мужчиной одновременно, властителем жизни и судьбы, чего с ним в Университете отродясь не случалось. Там-то его с первых дней все третировали, унижали и презирали, слабака ничтожного и пустяшного, за пустозвона считали и вертихвоста, за хитрожопого долбака-белобилетника. Тут же в жизни его молодой всё резко и в лучшую сторону переменилось, и он из пешки разом перебрался в ферзи. Кому ж подобное будет не по сердцу, не по нраву?!…

12

В общагу к Кремнёву, впрочем, Серега днём продолжал наведываться раз от разу, койку до последнего за собой держал, жук тернопольский, не отказывался от неё и от Макса. И последние новости он часто приезжал узнавать на факультет, ту же стипендию получать в кассе, в те годы немаленькую. С однокашниками и научным руководителем он тоже регулярно встречался, с инспекторами, чтобы быть в курсе всего, что на истфаке делается. Не желал он, короче, выпадать из учебного процесса и жизни студенческой, не хотел оставаться в квартире один, пока его “тёлочка”-Ира целый день работала где-то бухгалтером; наоборот – хотел быть к коллективу поближе, где время быстро течёт и где что-то тебе да обломится.

И с Кремнёвым он тоже окончательно связь не желал терять, хотя уже понимал прекрасно в марте-месяце, мысленно уже твёрдо настроился на то, что скоро будет отказываться от распределения и перебираться в Хохляндию. За каким тогда лешим он “друга” держал на привязи и за нос упорно водил своими визитами вежливости? – это всё только осенью с очевидностью выяснится. А пока он Максиму про то не рассказывал, когда его, одинокого и потухшего, навещал, в тайне хранил свои подлые планы. Продолжал, хитрюга, надеждами простоватого “дружка” убаюкивать, и дружбу как милостыню тому по капельке выдавать…

13

Однако, в десятых числах апреля он, прирождённый тихушник и конспиратор, неожиданно вдруг сорвался с места и внепланово уехал к отцу на Украину: твёрдо решать там вопрос с летним переездом в Чернигов, как потом выяснилось. За неделю всё там как надо обделал и решил – в положительную для себя и будущей супруги сторону. А когда вернулся назад, довольный, счастьем сияющий, – приехал в общагу к Кремнёву во второй половине дня и, ухмыляясь, сказал ему между делом как бы, отворачивая на сторону глаза, что он отказывается от распределения и от неустроенной жизни в Москве – поедет-де к родителю в Чернигов лучше на постоянное место жительства. Там всё уже, мол, готово для этого, или почти готово…

В момент опешившего и растерявшегося Максима, почерневшего и подурневшего от неожиданности и скверных вестей, он как будто обухом по голове саданул таким своим сообщением – да со всего размаха, да подло к тому же, исподтишка! Так тому стало плохо сразу же: больно, тошно, обидно до слёз, одиноко и ужасно тоскливо на сердце и на душе, страшно и одновременно холодно! От страха спазмами задёргался и заурчал живот у бедолаги преданного и брошенного, мороз пробежал по спине, а плечи сами собой передёрнулись как при ознобе, и даже чуть-чуть подкосились от слабости ноги, что захотелось сесть.

По-другому, впрочем, и быть не могло – ибо бодростью и весельем тут и не пахло! Наоборот, пахло откровенной изменою и предательством. А как ещё это определить, если вчера ещё ему мыслилось и представлялось, он был уверен в этом на все сто, что у него оставался один-единственный друг на последнем курсе, надёжа и опора его, самый близкий и родной человек – Жигинас Серёга! Товарищ Кремнёва с первого курса почти, давний сожитель по комнате, единомышленник и едино-чувственник – так ему это всё наивно казалось, опять-таки, во что крепко верилось! – на которого он по простоте душевной так рассчитывал, так надеялся по окончании МГУ! Для чего? – понятно! Чтобы не заблудиться вдвоём и не пропасть, не сгореть на чужбине, в огромной и неласковой к иногородним гражданам Москве. Духовном центре мiра с давних времён и древней столице славян-русичей – да, правильно, так и есть! – которая, тем не менее, одиночек и слабаков не любит и не терпит, в два счёта прихлопывает как тех же мух. Она стольких лихих удальцов-молодцов уже перемолола и пустила по ветру, её покорить пытавшихся! А в одиночку с ней и вовсе сражаться без толку! – только людей смешить!…

И вдруг выясняется к ужасу, да какому! что единственный друг Серёга решил его подло и цинично бросить на произвол Судьбы, предать в самый последний момент, променять на бабу. Решил оставить Максима в Москве совсем одного на растерзание хищной и смрадной нечисти, рогатой, горбатой и хвостатой, человекоподобной, которой тут без счёта повсюду крутится, во всех углах. От которой не спрячешься и не скроешься в одиночку! – везде достанет!… Было от чего испугаться и загрустить, в пессимизм и тоску удариться…

14

– А ты же мне ещё недавно совсем говорил, вроде бы, что ни за что не уедешь из Москвы; мол, будешь и дальше в тур-клуб продолжать ходить, байдарками и походами заниматься, туризмом в целом; уверял, что тебе это всё безумно нравится, и ты от этого не откажешься никогда, – уняв волнение кое-как и со страхом справившись, спросил Максим Жигинаса надтреснутым от обиды голосом.

– Говорил, да, правильно, – я и не отказываюсь от этого, – поморщившись, лениво принялся оправдываться Серёга, стыдливо пряча глаза. – Но… время быстро бежит, Макс, и всё вокруг стремительно меняется тоже. Меняются, увы, и наши приоритеты и планы… Да, я не хотел, не планировал уезжать из Москвы, к которой здорово привык за время учёбы, – видит Бог, не хотел. Мечтал и дальше тут оставаться – байдарками заниматься, туризмом, как раньше: ты правильно всё говоришь, абсолютно правильно. Жить я мечтал в своё удовольствие, одним словом, время длить счастливое, студенческое, как можно дольше. Всё верно, всё так, всё справедливо и точно… А для этого бабу нормальную мечтал себе здесь найти – москвичку какую-нибудь одинокую и некапризную с квартирой, и у неё прописаться, корни пустить. Чтобы почву твёрдую под ногами перво-наперво обрести, надёжный фундамент почувствовать, на котором бы можно было впоследствии что-то путное построить, в том числе –  и семью.

– Но… не получилось у меня это, нет. К радости или горю – не знаю. Москвички – они норовистые и гонористые все, как я для себя понял… и очень капризные, плюс ко всему, расчётливые и осторожные: за жильё своё опасаются, не верят нам, иногородним парням, в наших чувствам к ним сомневаются, в наших возможностях и способностях. Каждый иногородний парень для них – потенциальный жулик и аферист, охотник за чужим добром и имуществом. Оттого-то и держат они нас на большом расстоянии, как правило, близко к себе не подпускают. Я в духовном смысле имею в виду, не в плане секса: с этим-то как раз у них всё нормально… Да и деньги они любят – страсть! Большие деньги им всем подавай, цветы и подарки разные, такси, театры и рестораны, а они будут думать ещё и выгадывать: нужен ты им, не нужен, выгодный жених или нет, достоин их красоты и жилплощади!…

– Ну их всех, цац столичных, со всеми их претензиями и закидонами! Танцевать гопака перед ними до старости я не собираюсь: пусть другие пробуют… Короче, Макс! Я подумал-подумал, и решил по-другому пути пойти, иначе свою жизнь устроить. Расклад у меня такой: говорю с тобой предельно честно и откровенно – как с другом. Мы с Иркой Левченко уже больше месяца как муж и жена живём на постоянной основе – ты знаешь. Она – нормальная, здоровая, работящая баба, любовница каких поискать, да и хозяйка отменная и заботливая, которую я давно уж для себя приметил – да всё тянул, дурачок, всё её на потом откладывал! Москвичек себе искал и обхаживал до последнего, повторю, – пропади они пропадом, суки ушлые и прожорливые!…

– А Ирка моя – не такая! В ней хитрости и расчёта и грамма нет! Для неё чувства, забота и преданность мужику – главное дело в жизни… Да, она – не москвичка, она – без-приданница, она старше меня на пару лет! И пусть! И что из того?! Кому какое до этого дело?! Зато у неё масса других достоинств – и каких!…

– Жить, правда, у неё тоже негде, да, согласен! В её серпуховской квартире, помимо отца и матери, ещё и её младшая сестра с мужем и 3-летнем сыном прописаны и обитают. Теснота там ужасная! Жильё для неё – больной вопрос! Она у меня бездомная по сути со студенческих лет – по общагам и съёмным квартирам всё мотается, горе горькое мыкает… А теперь она и вовсе беременная: полтора месяца уже, как ей врачи говорят. И рожать поэтому хочет в нормальных условиях – в собственной квартире то есть, а не в съёмной, откуда нас с ней в любой момент могут и попросить – с грудным-то ребёнком!…

– Вот и получается, Макс, что нам с ней надо кардинальным образом менять планы на жизнь: не мотаться по чужим углам и съёмным столичным квартирам, а своё жильё получать – и поскорей. А где – не важно… И работа нормальная нам нужна, постоянная и перспективная – понимай, а не временная и не случайная, какую нам с тобой предложили на распределении. Подержат тут в Москве с годик, и то – в лучшем случае, а потом куда-нибудь ушлют к чёрту на кулички. А отказаться будет нельзя: мы же с тобой здесь будем людьми подневольными, командировочными, а значит – без-правными как те же бродячие псы…

15

– Ну, в общем, я про это отцу и рассказал всё в подробностях, когда гостил у него на каникулах по его приглашению. Батюшку-то я до этого пару лет не видел – только письма ему писал, да получал деньги. Ехал к нему с опаской тайной: как там всё у нас сложится. У него же своя семья, как-никак, жена молодая, дети, которым я и даром не нужен, Так я думал, во всяком случае, на такое настраивался в пути… Но там, знаешь, встретили меня достаточно приветливо и радушно на удивление; причём, все: и хозяева, и дети, мои единокровные сёстры. А отец так вообще от меня не отходил, когда был дома, – слушал меня внимательно во время бесед, дотошно и делово вникал в проблемы… И ему очень не понравилась, Макс, признаюсь честно, моя затея с Москвой и временным столичным трудоустройством. Он обозвал это блажью и глупостью молодой, забавой, и в конце посоветовал всё переиграть, пока ещё не поздно. Переехать к нему в Чернигов предложил, чтобы обосноваться в их городе уже капитально с ним рядом. Вместе-то, дескать, веселее нам будет земное бремя нести. С жильём обещал помочь, с работою…

– Я поначалу-то с недоверием к его словам отнёсся, с прохладцей даже, и согласия сразу не дал: вернулся в Москву с надеждою тут всё как надо уладить, и побыстрей. Тяжело всё-таки перестраиваться на ходу, прежние планы менять – сам, поди, знаешь… Ну, а потом, когда понял, что с бабами-москвичками мне ничего не светит, когда с ними к окончательному итогу пришёл, для себя без-радостному, – тогда-то на Ирку с горя и переключился, вырвав её у хорошего парня из лап. И не пожалел ни грамма: Ирка стоит того. Золотая и ломовая баба, честно тебе признаюсь, Макс, как на духу. Хороша и в быту, и в постели, “и в работе, и в сражениях”, как говаривал Маяковский. Я пожил с ней месячишко сладко, будто в борделе, понежился, “клубничкою” попитался, в домашнем деле её проверил. И решил, что лучше бабы мне уже не найти, решил её после этого взять в жёны… Ну а поскольку ни у неё, ни у меня в столице своего угла нет, и рассчитывать нам тут не на что совершенно, – то я и вспомнил про своего отца и его заманчивое предложение переселиться в Чернигов на ПМЖ, пока ещё есть такая возможность, пока я – высококвалифицированный молодой специалист с дипломом МГУ. Перспективный кадр, понимай, и особо-ценный. Короче, поехал к нему опять, дал согласие окончательное и всё там за неделю довольно быстро утряс. Батюшка мой постарался!

– Там, в Чернигове, как выяснилось, мне уже и место тёпленькое нашли добрые люди, друзья отца, и квартиру однокомнатную в самом центре города по просьбе и инициативе батюшки для меня подобрали. Лепота! «Переезжай на родину предков с молодой женой, Сергей Вильямович, – сказали. – Живи тут у нас, не тужи – и ни о чём плохом не думай. Королём тут будешь у нас ходить – не то что в столичной Москве, где выпускников МГУ как собак нерезаных»…

– Ну а что? Они правы все, друзья-сослуживцы отцовские. Чернигов – старинный, очень красивый и зелёный город, почти-что курорт. Стоит на реке Десна, к тому же, достаточно широкой и многоводной; парков в нём много, соборов и церквей, воздуха чистого. Красотища неописуемая! А заводов и фабрик там нет совсем: все они на востоке и юго-востоке Украины стоят и небо коптят, в Ново-России так называемой. У нас же на севере красота и чистота, покой и уют первозданный. А что ещё человеку надобно для счастья! – правда ведь… И с продуктами в Чернигове не хуже, чем в Москве, вообще со снабжением. Украина есть Украина – благодатное место с её метровыми чернозёмами и райским климатом. Там у нас простую палку в землю воткнёшь весной – и она сразу же зацветёт и заплодоносит, а потом и обильным урожаем тебя накормит: черешнями, абрикосами или грушами. Украина – это ж мiровая житница, Божий край. Недаром за неё уж столько веков война между соседями ни на живот, а на смерть ведётся…

16

– Ну а зачем, на кой ляд ты тогда всё это дело затевал? – с распределением-то, – внимательно и до конца выслушав друга, спросил его окончательно деморализованный и упавший духом Кремнёв, дождавшись наконец паузы. – Меня зачем в эту тухлую контору впутал-втянул? А теперь вот бросаешь на произвол Судьбы как вещь ненужную.

– Меня втянули – я тебя втянул, – невозмутимый ответ последовал. – Казаков с Кокиным предложили мне вместе с ними работать пойти – я и согласился сдуру. Потом и про тебя сразу же вспомнил, тебе пришёл и вариант озвучил. И ты дал добро в итоге, хотя мог бы и отказаться: время подумать было. Не силком же я тебя туда затягивал, Максим, не обманом, – правда ведь? Чего теперь-то с больной головы на здоровую перекладывать и искать виноватых? Пустое это занятие, согласись… А потом, в январе-месяце мне это предложение очень даже заманчивым показалось: не уезжать пока из Москвы, тут ещё какое-то время вольным соколом покрутиться, не рвать резко с прошлым, пока молодой и свободный ещё. Я за него, за предложение, и ухватился с радостью. А почему нет? Я ведь тогда ещё одиноким был, холостым, и отвечал за себя одного только. А теперь, когда я наполовину уже женатый как бы, семьёй обзавёлся и намерен и далее свою семью укреплять и укрупнять, – так вот, теперь мне это место работы хорошим совсем уже не кажется – без прописки и без жилья. Теперь мне уже не о себе, а о жене и будущем ребёнке думать надобно, гнездо своё собственное начинать вить поскорей, а не по чужим углам и хатам мотаться…

– Ну-у-у, в общем, поеду в министерство на днях, к какому эта контора относится, –  и получу себе там открепительный лист на руки. Решено! Мне это легко будет сделать – с украинским-то паспортом: украинцев там не держат и не принимают – знаешь ведь. Так что всё как нельзя лучше складывается: не будет мороки в будущем ни мне, ни тебе, ни отцу твоему, Александру Фёдоровичу. Ему ведь тоже, поди, не больно-то и охота меня к себе прописывать. И правильно! На хрена я вам сдался, хороший такой… Вот я и получу себе свободный диплом летом, чтобы голову тут никому не морочить; последние деньги от МГУ в нашей кассе возьму, соберу вещи, скажу всем пока – и в июле поеду с Иркой к отцу в Чернигов, где меня уже ждут, где всё для меня приготовлено… А Москва! Ну что ж, жалко конечно из красавицы-Москвы уезжать, спору нет, жалко! Но что делать-то, Макс, что делать? Все хотят тут остаться, буквально все! – да только не всех оставляют. Москва – она ж не резиновая и не бездонная… А ты пока одинокий, пока не завёл семью, – ты пробуй: тебе будет проще это сделать. Так что дерзай давай, друг сердечный, – удачи тебе! Покрутись тут ещё пару-тройку годков, тёлок столичных потрахай – посклоняй их к сожительству и прописке. Может, что-то у тебя и получится путного с ними и со столицей. Как знать? Я же буду к тебе приезжать – в гости. Надеюсь – примешь?…

Разговор после этого сам собой и затих. Разговаривать стало не о чем. Уставший Серёга в свои погрузился мысли, с будущей семьёй уже исключительно связанные и с Хохляндией, со скорым переездом в провинциальный Чернигов из Москвы. А Максим – в свои, пока ещё столичные, да, но отчего-то крайне-тягостные и неприятные тем не менее. Он-то пока ещё был москвичом, и мысленно и фактически, и не планировал в будущем покидать столицу по примеру слабака-Серёги, в родной Касимов на жительство не думал перебираться – к сердобольным родителям под крыло. Но почему-то это обстоятельство в ту минуту не сильно радовало его и гордостью не отдавалось в сердце. Он, бедолага брошенный и бездомный, уже тогда, в апреле-месяце, предчувствовал огромные трудности, что встанут на его тернистом и кремнистом, без-помощно-одиноком пути, огромные потраты денежные, лишения, унижения и нервотрёпку, что ему предстоит пережить прежде, чем он достигнет желанной цели…

17

Предупредив Кремнёва о своём намерении отказаться в скором времени от распределения и от Москвы, довольный Жигинас после этого покинул обескураженного товарища: по Университету пошёл слоняться, на факультет от нечего делать забрёл, потом поехал в Сокольники – беременную Левченко с работы встречать и кормить её ужином. Максим же опять остался один – со всеми своими трудностями и проблемами в обнимку. И по инерции он принялся думать над своей горемычной судьбой, и попутно клясть ничтожного Жигинаса…

«Вот же гнида двуличная, подлая! – обессиленно думал он, распластавшись на койке. – Заманил меня в чуднушку зимой, в какую-то левую и гнилую контору устроил – а сам теперь как заяц шмыгнул в кусты, идёт теперь на попятную. Выкручивайся, дескать, тут один, Максим, самостоятельно выкарабкивайся из выгребной ямы, а я тебя навещать буду. Мне, дескать, эта контора не нравится: родители мне другую нашли – с квартирою и с пропиской. А ты – давай, мол, ты – пробуй, ты ж у нас – м…дачок! Поэтому, крутись тут и вертись один, без меня, дерьмо в одиночку кушай. Может, это на пользу тебе пойдёт, чушкарю. Глядишь, мол, что-нибудь у тебя, лапотника рязанского, и получится!… Молодец! молодец! Ловко придумал, поганец! Сам-то себе открепительный лист получит в два счёта – и сразу же ляжет на крыло: в Хохляндию умотает на ПМЖ и на всё готовенькое. А мне-то что тут осенью ОДНОМУ делать? как ОДНОМУ из дерьма выбираться, в которое он меня, полностью ему в январе доверившегося, погрузил?…»

«Я Кокина с Казаковым лишь поверхностно знаю – так: привет, привет, и всё. За время учёбы не имел с ними никаких общих дел, не пересекался нигде и никогда, на одной кафедре не учился. Кто они мне, и кто я им? Временный и случайный попутчик, который им и даром не нужен по сути как новый товарищ и друг: они же с первого курса вместе учатся и живут, из одного города в Москву приехали – и прекрасно себя вместе чувствуют. Я для них стану обузой, помехой с первого дня, третьим лишним, от которого они будут всеми способами избавляться и отгораживаться: это ж и ребёнку понятно…»

«Значит, квартиру здесь мне надо будет искать и снимать одному. И одному же её и оплачивать всё время, без Жигинаса. А это такие деньги немереные, ломовые! Однушка, по слухам, даже и на столичной окраине от 70-ти рублей и выше стоит, которую ещё надо найти, не попасть в проссак. А как это сделать? – если у меня в Москве ни родных, ни знакомых… Есть товарищи-москвичи, правда, знакомые по секции и факультету парни, – но как-то неудобно к ним с подобными вопросами обращаться, с просьбами личными, обременительными, которые не укрепляют дружбу, наоборот – губят её. Да и не люблю я кланяться и просить: каким-то ничтожеством себя в такие минуты чувствую, нищим бомжом, попрошайкою… А потом, как долго придётся эту квартиру снимать, сколько по чужим углам мыкаться? Год, два, три? – или гораздо больше? Это ж только на оплату чужого жилья и будешь всю жизнь работать, на процветанье чужих людей. А сам при этом будешь лапу сосать да перед каждою гнидой кланяться, перед запойными алкашами, кто работать не хочет, совсем-совсем, но у кого в столице лишняя жилплощадь имеется… И выхода – никакого, главное, из этого унизительного и дурацкого положения, никакого просвета впереди, перспективы. Квартиру мне в этой говённой конторе никто не обещал, никто не обещал и прописку: про это даже и разговора не было… Ну и какого ж рожна, спрашивается, я туда попёрся, дурилка картонная, чего хорошего мечтаю там поиметь?! Нет у меня на этот прямой и законный вопрос ответа…»

«Что Кокин с Казаковым туда пошли? – мне понятно. Они-то оба не дураки: им надо время выиграть и не уезжать пока из Москвы, под носом у научного руководителя надо несколько лет покрутиться. Чтобы потом на истфак опять вернуться, уже в качестве аспирантов, и прописаться тут в Доме студентов МГУ, как раньше, и опять москвичами стать. А у меня таких стратегических планов нет и в помине. Мне аспирантура с наукою не нужны, не интересны совсем: я ими насытился за 5-ть студенческих лет по горло. Хватит!… Значит, выход из тупика, из этой без-смыслицы у меня гипотетически будет только один – будущая женитьба на москвичке. Иных возможностей и лазеек для таких олухов как я нету…»

«Но мне этот единственный вариант не подходит – категорически! У меня уже есть невеста – Мезенцева Татьяна Викторовна, которую я не предам никогда и ни за что, которую не намерен ни на кого менять даже и под страхом смерти! Тем паче, на какую-то кичливую москвичку с квартирой, допустим, дуру тупую, безмозглую, которая и мизинца Мезенцевой не будет стоить, от которой меня стошнит!…»

«…Значит, и ловить мне там абсолютно нечего, на этой сраной фирме, и надо поскорее оттуда бежать, уносить ноги, пока не поздно. Как это намерен сделать вскорости ушлый и расчётливый Жигинас – дружок мой ситный и изворотливый!… Только он-то, мерзавец, получит себе открепительный лист легко и быстро, и без проблем, как коренной хохол, – а мне-то что теперь с той поганой фирмой делать, жителю России? Мне под каким предлогом увольняться, просить себе свободный диплом в министерстве, свободное распределение, чтобы потом самостоятельно трудоустраиваться? Хрен два кто разрешит мне это сделать теперь, когда все бумаги уже подписаны и подшиты, пущены в оборот. Скандал на факультете будет огромный, как представляется, вселенского масштаба…»

«Да-а-а! подложил мне свинью Серёга за всё то хорошее, что у нас с ним было, нечего сказать! – большого такого, породистого хохлацкого кабана в полтонны весом! И сделал это по дружбе и от души, гадёныш подлый и недоделанный, с неким радостным вызовом даже! Мол, барахтайся тут теперь один, Максимка, а я посмотри и порадуюсь со стороны, как это у тебя в итоге получится!… Сука! Вот же сука хитрожопая! Знал бы я в феврале, что он так поступит, что нагло кинет меня, – я что-нибудь посерьёзнее бы себе нашёл, куда-нибудь в Подмосковье бы распределился с парнями с кафедры. Места тогда были, и неплохие вроде бы по разговорам. А я на него понадеялся, п…здюка, ему доверил судьбу, мандалаю…»

18

В этот момент трагедийный и переломный, чрезвычайно-острый и муторный в психологическом плане, изматывающий, Максим почему-то Васю Воронова вдруг вспомнил – простоватого и чудаковатого однокашника своего, с которым близко сошёлся и подружился на четвёртом курсе. Это когда он в башне год целый жил и общался там с Вороновым почти каждый вечер от скуки, подолгу трепался с ним на кухне и в коридоре, душой отдыхал. Хорошим был Вася парнем, искренним и открытым.

Был он рабфаковцем, как и Вовка Козяр, поступил в МГУ после Армии, где служил в специальных элитных войсках, про которые не любил рассказывать почему-то; а может – не мог по причине особой секретности. Родом он был из Владимира, из семьи потомственных лесорубов. Был ужасно здоровым двухметровым красавцем-богатырём под 120 килограммов веса, имевшим косую сажень в плечах и на спор рвущим толстенные верёвки руками. И не мудрено: обе лапищи у него были размером с большую сковороду, а силища как у буйвола! Он бензопилой «Дружба», как ребята-строители про него рассказывали, работал как перочинным ножиком, тяжеленые брёвна один обычно таскал, с топором управлялся знатно и профессионально: с детства был к плотницкому ремеслу приучен… Но в лесорубы, однако ж, не пошёл, как его просили о том родители, – захотел учиться. Книжки очень любил: скупал их в Москве в букинистических лавках в огромных количествах и переправлял домой, боясь воровства общажного. Надеялся, парень, под старость, когда заимеет свой дом, создать себе там личную библиотеку как у профессора, которых он боготворил, на которых очень хотел быть похожим.

Поражало в Василии ещё и то, что он, хотя и учился на историческом факультете, но больше-то тяготел к философии: философы больше были ему по душе – и русские, и европейские, – их мудрёные сочинения он скупал и читал охотнее авторов-историков. И разговаривать про них часами мог с приятелями по вечерам: учёные историки во главе с Карамзиным от него подобной чести не удостаивались…

19

Так вот, Воронов невзлюбил Жигинаса с первого дня, как только на одном этаже башни с ним очутился, и вынужден был каждый вечер его лицезреть, “терпеть, как он сам говорил, Серёгину поганую рожу”! До этого-то он его редко на факультете видел и плохо знал: они все три курса учились в разных группах и даже разных потоках! А тут их словно бы на смех свела Судьба – да близко!

Не удивительно, что встречая Серёгу вечером на этаже, на кухне или в умывальной комнате, Воронов непроизвольно начинал беситься, выходить из себя. И начинал сразу же задирать Серёгу, которого он по имени ни разу не называл, только по кличке: “Зяма”.

– Надоел ты мне уже, Зяма, хуже горькой редьки! – с ухмылкой недоброй говорил он ему. – Какого х…ра ты у меня вечно под ногами крутишься, мозолишь мне глаза?! Я когда тебя вижу по вечерам – долго уснуть потом не могу: у меня от твоего вида мерзкого надолго настроение портится.

А бывало, и погрознее скажет: это когда рассерженный Жигинас начинал вдруг с дерзким вызовом на него смотреть – стращать как бы.

– Ещё раз ты на меня так посмотришь, Зяма, – грозно подступал к нему Вася, сжимая пудовые кулаки, – ты у меня вообще окосеешь, глаз лишишься, понял. Гнида сушёная, мерзопакостная!

Жигинас бесился, ясное дело, из-за такого крайнего с собой обращения, которого он не терпел и не прощал никому, – но с гигантом-Вороновым поделать ничего не мог: тот бы его раздавил как цыплёнка – и не заметил бы этого. Но однажды Серёга не вытерпел всё же – публично огрызнулся обидчику. И получил от Васи по полной в ответ, что чуть было на тот свет не отправился и Богу душу не отдал…

20

Произошло это так, если уж описывать тот роковой случай поподробнее. Однажды вечером жильцы 20-го этажа башни высыпали в коридор в полном составе, чтобы сообща обсудить простой бытовой вопрос: уборку подсобных помещений. Старая уборщица уволилась от них, а новую ещё не взяли. Вот студенты-старшекурсники и должны были сами туалет, кухню и ванную комнату на этаже убирать – пока не появится у них новая тётя Мотя со шваброй. А для этого надо было расписание уборок обсудить и очерёдность.

Парни вышли в коридор лениво и стали по очереди предлагать варианты уборки. Высказал своё предложение Козяр Володька, помнится, за ним – Меркуленко, Кремнёв, Богатырь, Гацко и другие взяли слово. Но когда дошла очередь до Жигинаса, и он начал что-то своё предлагать, – так Воронова всего аж затрясло и передёрнуло от злости.

– И этот долбак ещё что-то там стоит и тявкает невразумительное, – тихо, но очень зло прошипел он, играя желваками и недобро посматривая на Серёгу. – Как будто его кто-то тут будет слушать и понимать!

– Да заткнись ты, наконец, лапотник деревенский, чумазый! – не выдержал и взорвался гневом и ненавистью Жигинас, побагровев в два счёта. – Надоел ты уже мне со своими подколами и придирками идиотскими, до печёнок достал! Цепляется каждый Божий день и цепляется, сволота владимирская!

– Ты это кого сейчас сволотой назвал, жидок вонючий?! Идиотом, к тому же, лапотником деревенским, чумазым! Да я тебя удавлю, сука, за такие слова! Башку твою откручу дурацкую и в окно выкину! – взорвался в свою очередь и Васька нешуточным гневом и злобой лютой, и тут же набросился на Жигинаса, схватил его руками за горло и сдавил так, что у Серёги кадык хрустнул и глаза на лоб от боли полезли, из которых слёзы потекли ручьями как из прохудившейся банки вода. Он бы испустил дух, скорее всего, через пару-тройку секунд задохнулся бы и умер, – если бы не товарищи, стоявшие в коридоре, которые дружно набросились на рассвирепевшего Ваську и оттащили его от зарвавшегося пацана, всем мiром потом успокоили.

– Чего ты всё вяжешься-то к нему, Вась?! Сдался он тебе, доходяга очкастый! – долго уговаривали потом разошедшегося не на шутку Воронова все жильцы 20-го этажа, но больше всех – Меркуленко с Кремнёвым, конечно же, ближайшие к Жигинасу люди. – Серёга – нормальный пацан, компанейский, покладистый и не злобивый. Не курит, парень, не пьёт, в комнату срамных баб, как другие, по вечерам не водит. Жить с ним и ладить можно – поверь нам: четвёртый год уж с ним бок о бок живём, проблем и неприятностей не имеем.

– Нормальный, нормальный! – зло отвечал на это Василий, недовольный, что его от обидчика оторвали, не позволили того задушить. – Этот жидок хитрожопый и лицемерный Вас когда-нибудь с потрохами обоих продаст – и не поморщится, не поперхнётся, падла! Продаст, а потом опять купит, но уже за меньшую цену. А потом опять продаст – гешефт на вас, м…даках, сделает. А вы всё его защищаете, всё нахваливаете наперебой! Такая уж это нация подлая и двуличная, поверьте, которая только торговать и воровать умеет, кровь из гоев пить. Попомните мои слова, парни, – да уже поздно будет!…

– А с чего ты взял, что Жигинас – еврей? – дивились Васькиным словам Кремнёв с Меркуленко, таращась и переглядываясь. – Не похож он вроде бы на еврея-то. Мы ж его давно уже знаем, общаемся каждый день.

– А вы на его рожу плутоватую поглядите, дурни! – негодовал Воронов. – В штаны к нему загляните тоже, снимите с него штаны! Тогда и поймёте всё, если, конечно, что-то понимать ещё можете, если доросли до того…

21

Не известно, как отнёсся Меркуленко к словам антисемита-Воронова, а Кремнёв не поверил тогда не на шутку разошедшемуся Василию – подумал, что тот чудит, возводит на неприятного и слабого человека напраслину: такое, порой, бывает с людьми, кем-то и чем-то озлобленными до предела… Однако ж последней университетской весной, до мельчайших подробностей вспомнив тот инцидент в коридоре башни и те пророческие слова товарища и однокашника из Владимира, он уже сильно засомневался в собственном неверии: когда Жигинас его так подло и цинично надул, действительно, Кокину с Казаковым почти что продал, своим кунакам кафедральным.

Окончательную же точку с Серёгиным еврейским происхождением и корнями поставил сам Жигинас в лихие 1990-е годы – в пору буйства демократии и гласности на просторах бывшего СССР, – выдав в Интернет свою родословную в нескольких поколениях… И Кремнёв с удивлением из неё узнал, что все родственники Серёги по отцовской линии, оказывается, его деды, прадеды и прапрадеды, были ортодоксальными иудеями, которыми псевдо-хохол Жигинас дюже сильно гордился. И эту гордость свою выставлял напоказ – как собственную заслугу…

Вот тогда-то Максим и вспомнил ещё раз Воронова Василия, убедился в правоте его слов, основанных на интуиции и Тайном Знании. И зауважал однокашника после этого куда больше даже, чем прежде, – за его недетскую прозорливость именно, расцветшую не по годам…

Глава 11

«Всё ритм и бег. Бесцельное стремленье!

Но страшен миг, когда стремленья нет».

                                                        И.А.Бунин

1

В начале марта-месяца, когда 5-курсник Кремнёв мысленно уже отсчитывал дни до конца учёбы и сильно грустил-печалился из-за этого, терял последние остатки бодрости и душевной силы, администрация Университета решила вдруг провести в общежитии Главного здания косметический ремонт жилых помещений. И начали тот ремонт с верхних этажей зон «Б» и «В», с 18-го по 15-й этаж включительно.

Студентов и аспирантов, тихо и мирно проживавших там, коменданты начали спешно разбрасывать по другим корпусам и зданиям Дома студентов. Выселили и блок Кремнёва в полном составе, не дав парням спокойно дожить до конца учёбы и спокойно же выпуститься на волю с дипломом и нагрудным знаком в руках. Гадёныш-Меркуленко, тайно собрав вещи и не попрощавшись ни с кем из бывших друзей-товарищей, перебрался с братушками-хохлами на Шаболовку, в ДАС, о чём ранее уже говорилось. Ну а Кремнёва и Жигинаса переселили в соседнюю зону «Ж» – 9-этажную пристройку к зоне «В», где им двоим аж целый блок на первом этаже выделили, так что у каждого было теперь по отдельной комнате. Красотища!… А если учесть, что Жигинас в это время начал уже с Левченко жить на постоянной основе, и общажная комната ему была не нужна, фактически, – то и выходило, что Кремнёв получил себе в марте-месяце в личное пользование отдельную 2-комнатную квартиру со всеми удобствами. Настоящий подарок преподнесла ему Судьба напоследок – да какой! Живи, как говорится, и не тужи, Максим, веселись и радуйся, парень, и хотя бы под конец учёбы себя человеком почувствуй, отдохни от товарищей и друзей, от надоедливого их присутствия рядом…

Но ни радости, ни веселья, повторим, у героя нашего не было ни грамма на лице и на сердце. А всё было с точностью до наоборот – пессимизм и тоска ужасная одолевали его, страстотерпца, в тот прощальный со студенчеством момент, душу мятежную и беззащитную поедом ели. Он слонялся по блоку сутками как приговорённый на казнь – одинокий и неприкаянный молодой человек, всеми брошенный, преданный и забытый, бледный, худющий, больной! – и мучительно отсчитывал дни и часы до конца июня. Страшного времени, понимай, когда его как котёнка паршивого коменданты с вещами на улицу вышвырнут – и тут же забудут про него, умоют руки. И они забудут, и педагоги прежние, и друзья – товарищи по общаге, спорту, курсу и кафедре, которым он будет не нужен уже, не мил и не интересен. Пути-дорожки их разойдутся!

И тогда – хана! – как говорят евреи. Конец без-печной и без-шабашной юности, в которой у него было всё, что только душе угодно! – цель великая и духоподъёмная стать крупным учёным-историком, учёба, спорт, любимая девушка и уважаемые рядом люди, преподаватели, тренеры и студенты, знакомством с которыми он очень гордился все 5-ть студенческих лет, благодарил за них Бога! Это всё разом исчезнет летом как райский и безмятежный сон, как красочный мираж в пустыне. И не останется уже ничего и никого в новой самостоятельной жизни, что его окрыляло, вдохновляло и радовало все прежние годы, вызывало уважение к самому себе – студенту Московского Университета. В июле-месяце от всего этого богатства и благолепия не останется и следа, и он будет в Москве никому совершенно не нужен со всеми своими знаниями, дипломом и нагрудным знаком. Ни-ко-му! А всё оттого, что у него не будет тут ничего – ни угла, ни близких людей, ни той же работы, фактически! И всё придётся опять начинать с нуля, с чистого листа по сути… А хватит ли у него на это начало сил и возможностей, запала внутреннего, энергетического, упорства, стойкости и воли?… Кто ж знает? кто скажет? кто даст путный и толковый ответ? В молодую самостоятельную жизнь, словом, он должен будет вступать один-одинёшенек, не рассчитывая ни на кого, – на чью-либо помощь дружескую, совет и подсказку!…

2

Но больше, но сильнее всего в этом прощально-траурном деле его страшило и напрягало другое. Мезенцевой Тани уже не будет рядом – АНГЕЛА-ХРАНИТЕЛЯ его, его СВЕТОНОСНОЙ и ЛУЧЕЗАРНОЙ БОГИНИ! И, одновременно, по-настоящему дорогого и духовно-близкого человека, почти что родной сестры – так именно ему с первого дня и казалось! Чудной и милой девушки, труженицы великой, красавицы и умницы, которая, сама того не ведая и не подозревая, крепила и подпитывала его на истфаке, на учёбу и спорт вдохновляла, на трудовые свершения летом. К ней он последние 4 года как стебелёк к солнцу тянулся, или как тот же ребёночек-грудничок тянется к своей матушке в надежде получить от неё всё, что только душе угодно.

И вот теперь этого “несмышлёныша-грудничка” от матушки родненькой будто бы силком отрывают-оттаскивают злые люди. И мальчугану страшно становится из-за этого, ужасно тоскливо, одиноко и без-приютно во враждебном и холодном мiре, где повсюду волчьи законы правят бал, где сильные вечно пожирают слабых, и где каждый хочет каждого поработить и за счёт порабощённого обогатиться. Не удивительно, что все мысли его, “мальчугана зелёного и без-правного”, были только о ней – о своей духовной защитнице и кормилице. И о счастье, о рае земном, которого он лишается вместе с её потерей…

«Где она теперь, моя дорогая Танечка? – по тысячу раз на дню терзался он одним и тем же вопросом. – Куда её переселили, и где мне её теперь искать? Хоть бы одним глазком взглянуть на неё – и жизни и весне порадоваться, как раньше. Ведь это последняя моя университетская весна, и другой такой уже не будет больше: это же как дважды два ясно… Но Тани нет – и радости тоже нет, ни радости, ни покоя. Неужели же это всё – конец? Неужели у нас с ней и вправду так всё и закончится смешно и глупо, не начавшись даже?… А как тогда дальше жить – одному? И для чего жить? – если у меня всё лучшее за последние годы – чистейшее, добрейшее и светлейшее! – было связано исключительно с ней одной? Не с Жигинасом и не с Меркуленко хитрожопыми – Бог бы с ними совсем, пропади они оба пропадом! – а именно с ней, Мезенцевой Татьяной Викторовной: теперь-то я это ясно вижу, чувствую и знаю! Она была единственным светом в моём окошке! – единственным! С ней бы я горы сдвинул, чёрту рога свернул и на стенку повесил! – оставайся она по-прежнему рядом и близко… А без неё мне и с места не хочется сдвинуться, до Манежа или до той же “стекляшки” дойти – чтобы узнать там последние новости на факультете… На диплом и практику плюнул, на гос’экзамены болт забил – ужас! ужас!… А как же я работать-то осенью стану, в новый коллектив входить? – с таким-то моим мерзопакостным настроением…»

3

В марте-месяце, помимо переезда на новое местожительство в зону «Ж», в жизни героя нашего произошло и другое немаловажное событие, которое – помимо того, что заметно встряхнуло и оживило упавшего духом Кремнёва, если не сказать взбудоражило, – внесло в его одинокую молодую жизнь ещё и немалую долю трагизма, граничившего с шутовством, с трагикомедией. В марте болтавшийся без дела и цели Максим неожиданно был приглашён своим давним товарищем по легкоатлетической сборной, аспирантом журфака МГУ Терлецким Павлом, на закрытый просмотр фильма «Странная женщина», проводившийся в одном из павильонов киностудии «Мосфильм» для её руководства и некоторых высокопоставленных гостей из мин’культа и отдела культуры ЦК КПСС. Фильм этот тогда только-только был закончен маститым советским режиссёром Юлием Райзманом, Героем Соц’труда и шестикратным лауреатом Сталинской премии, своеобразный рекорд которого не смог превзойти даже и великий Иван Пырьев, тоже 6-кратный Сталинский лауреат (у всех остальных деятелей советской культуры тех премий было меньше). Понятно, что фильмы такого мэтра-небожителя вызывали неподдельный и жгучий интерес у публики. Их ждали, на них шли, их жарко и бурно обсуждали на ЦТ и в прессе. А тут и вовсе закрытый показ – первый, по сути! Кремнёву, таким образом, его дружком-журналистом (родители которого работали в руководстве «Мосфильма») была оказана великая честь приобщиться к когорте избранных культурологов-интеллектуалов. Тех богемных москвичей, понимай, кому посчастливится первыми увидеть и оценить новый фильм мастера задолго до того, как он выйдет в прокат и станет доступен широкой публике.

Максим, хоть и был не в себе, как бетонной плитой придавленный жуткой и тотальной депрессией, но капризничать не стал – согласился на приглашение посмотреть новый фильм в компании старого друга, которому симпатизировал, вместе тренировался уже много лет, плотно и душевно общался; с которым в осеннее заграничное турне даже съездил, поколесил по Европе. И после просмотра он ни сколько не пожалел, что потратил два с лишним часа на кинопремьеру. Наоборот, от души поблагодарил Терлецкого Пашу за оказанную ему честь – потому как фильм ему очень понравился, ну просто очень!

Это было мягко и скромно сказано сразу же по горячим следам, когда ещё в голове и душе не улеглись киношные страсти-мордасти. В действительности же Максим вышел из душного и переполненного зала совершенно другим человеком, принципиально другим: решительным, безрассудным и волевым, способным на самые дикие и отчаянные поступки. Прозвучит невероятно и неправдоподобно даже, но глаза его вновь загорелись горним святым огнём, а внутри обнаружились прежняя удаль с напором, ухарство, кураж и воля, которые ещё с осени дружно покинули его. Подумалось – безвозвратно.

А оказалось, что нет: есть ещё у Кремнёва запас жизненных сил – и не маленький, и не пустяшный, не одноразовый! Фильм Райзмана обнаружил и воскресил их, вытащил из кладовых кремнёвского естества на Свет Белый, Божий. И, одновременно, фильм указал ожившему и взбаламученному Максиму прямой, благой и единственно-верный к личному счастью путь, без-компромиссный, святой и праведный: путь решительной и упорной борьбы за дорогого и любимого человека!!!

По этой существенной и достаточно веской причине, дорогие мои читатели и друзья, у автора нет никакой возможности пройти эту судьбоносную для главного героя картину стороной, ограничившись лишь краткой её аннотацией. Хочешь, не хочешь, – а надобно поподробнее остановиться на данном кинохите второй половины 1970-х годов – чтобы понять причины такого его поистине магического воздействия на душу и сознание влюблённого парня, отвергнутого любимой девушкой…

4

Итак, главной, стержневой темой фильма «Странная женщина», по мысли авторов: Габриловича-сценариста и Райзмана-режиссёра, – стала вечная проблема ЛЮБВИ, её глубины и качества, как и проблема взаимоотношений между мужчиной и женщиной в современном подчёркнуто-эмансипированном мiре, свободном от сентиментальности и гендерных предрассудков, от дуэлей, пистолетов и шпаг. Сам же фильм конструктивно состоит из двух неравнозначных серий, или из двух частей. Первая часть достаточно примитивна по смыслу, мелка, плоска и пошла – потому что затаскана и заезжена многократно беллетристами и режиссёрами: оскомину набила уже у зрителей и у читателей. Вторая часть – и вовсе сказочная, почти что вздорная, в которую мало верится поэтому, которая до конца досматривается с трудом.

В первой части главная героиня, Евгения Михайловна Шевелёва, 33-летняя ухоженная москвичка из богатой семьи, у которой дом – полная чаша, а муж – богатенький делец со связями, – так вот эта сытая и гладкая дама начинает беситься с жиру. Почему? – понятно! В неполные 18-ть лет она, тогда ещё провинциальная студентка-первокурсница, на зависть своим общажным подружкам лихо выскочила замуж за респектабельного москвича, заметно старшего её по возрасту: вступила в брак по расчёту, если вещи своими словами называть, из-за прописки. Этот любвеобильный москвич привёл её в свою семью и прописал в своей квартире сразу же и без условий, сравнял с собой в смысле статуса – поступил с ней по-честному, понимай, надеясь и на её порядочность тоже. И она, счастливая и гордая, начала после этого жить – не тужить, гордиться собой и Судьбой. Ну и радоваться одновременно, что получила всё и сразу, минуя лимитную маяту, больше на каторгу похожую. На радостях она даже родила москвичу ребёночка, чтобы успокоить супруга и его сварливую мать, не давать им повода в себе сомневаться.

Но потом, по прошествии времени, её, уже достаточно оперившуюся и заматеревшую в Москве мадам, вдруг начинает заедать смертельная тоска от переизбытка любовных чувств и энергии, не находящих выхода. К мужу она охладела, ясное дело, да и нет его рядом с ней на постоянной основе. Он, ответственный работник Внешторга, не вылезает из загранкомандировок, ведёт там без-конечные переговоры неделями, а то и месяцами. Дома же всем заправляет ненавистная свекровь, как и раньше, которая даже и внука гнёт под себя, воспитывает его по своим житейским лекалам и трафаретам, чем вечно бесит самолюбивую Евгению Михайловну, на глазах теряющую сына.

И на работе у последней полный мрак. Вместо престижной и прибыльной адвокатской профессии, о которой она мечтала-грезила со студенческих лет, Евгения Михайловна тянет лямку уже который год обыкновенным юрисконсультом в конторе, дурацкие советы спорщикам раздаёт, что её тоже бесит. Куда ни плюнь, одним словом, всюду “клин”, рутина и скука, серятина, бредятина и мелкота! – хоть вешайся, или в прорубь ныряй на Крещение! Или под поезд прыгай как та же Анна Каренина! А что?! А почему нет?! Безделье – смертельная пытка для всякого физически-здорового человека с амбициями и с головой, и с чувствами нерастраченными, плюс ко всему, обилие которых её буквально захлёстывало…

5

И вот в этот-то крайне тягостный и напряжённый момент, когда героиня фильма захлёбывается от неудовлетворённости душевной и плотской, от тихой ярости и тоски, помноженных на переизбыток нерастраченных любовных чувств, повторим, в её серой и скучной жизни перед глазами Евгении Михайловны вдруг вспыхивает яркий-преяркий свет, сравнимый с солнечным. На горизонте появляется другой главный герой картины – талантливый столичный инженер-электронщик Николай Сергеевич Андрианов, знакомый мужа. Его блистательно, как и всегда, сыграл актёр В.С.Лановой, у которого за плечами уже были такие, например, знаковые и судьбоносные роли любовников-обольстителей, как князь Куракин в «Войне и мiре» и граф и флигель-адъютант Вронский в «Анне Карениной», принёсшие Василию Семёновичу заслуженную мiровую славу.

И в этой новой картине Лановой был сказочно хорош, одержимый работой видный советский учёный с горящими как у пантеры глазищами и чёрной окладистой бородой, и здесь показал себя первоклассным любовником-рогомётом – грозою озабоченных и похотливых женщин. Когда оголодавшая Евгения Михайловна однажды увидела его, – она поехала умом от стихийно-вспыхнувших чувств и полностью утеряла контроль над собой и своим мiрским поведением. Между ними стремительно завязывается роман, ради которого находящаяся в любовном угаре героиня фильма даже бросает постылого мужа в Берлине во время очередной его служебной командировки, куда он взял с собой и супругу по совету друзей – отдохнуть и развеяться. Но этот первый зарубежный выезд показался ей, нашей одержимой любовным зудом Женечке, настоящим адом. И она, став рабою любви и безумной маньячкой одновременно, творит ужасные глупости на глазах у всех. Вместо того, чтобы спокойно лететь в Париж и наслаждаться жизнью, она закатывает мужу сцену в берлинской гостинице, говорит, что не любит его, и давно, и сильно! А жить без любви безнравственно, мол, и аморально, гадко даже. Так ей кажется! Она предлагает супругу поэтому немедленно разъехаться и развестись, начать жизнь новую. Честную и чистую! – “не по лжи”, как завещал пустозвон-Солженицын.

Ошалевший супруг прозревает и понимает к ужасу своему, что молодая жена завела себе от скуки любовника, – и справедливо и правильно называет её за это “дрянью”. А как ещё подобное бл…дство назвать?! Шальная и угарная Женечка вспыхивает обидой, немедленно собирает вещи и возвращается обратно в Москву – но не домой к свекрови и сыну едет, а прямиком на квартиру к любовнику.

Рогомёт-Андрианов оказался в шоке от такого её поступка: ещё бы, ведь ради него Шевелёва бросила Париж (!!!) – и в благодарность оставляет её у себя на какое-то время, надеясь и веря, что она потом вернётся домой, под крыло к мужу, любовью насытившаяся под завязку. Ни о чём другом он и не помышляет, естественно, не заморачивается. Зачем? На кой ляд ему это надо? Ловеласы и рогомёты именно так примитивно все и устроены, так и живут.

Он оставляет взбунтовавшуюся Женечку у себя на время, и вдвоём они проводят первую сладкую ночь в жарких объятьях друг друга, а утром счастливый хозяин едет на службу как ни в чём не бывало, не догадываясь ни о чём дурном. Беглянка же остаётся одна временной хозяйкой жилплощади и начинает активно и с удовольствием превеликим приводить в порядок холостяцкую квартиру Андрианова, запущенную и загаженную на удивление. Она надеется, дурочка, что скоро эта квартира станет её навсегда, и она совьёт себе здесь уютное и милое гнёздышко, в котором будет уже полновластной хозяйкой, не временной, как теперь, – и без постылой свекрови, главное, которая нос свой везде суёт и не даёт развернуться по-настоящему.

Эти её радужные мысли, однако, прерывает неожиданный звонок в дверь. Когда Евгения Михайловна дверь открыла, – на пороге она увидела молодую девушку лет 15-ти в тёмных очках, которая без-церемонно зашла в квартиру без разрешения и прямиком направилась в кабинет хозяина, стала копаться там в книжном шкафу… Опешившая Шевелёва зашла следом и спросила с вызовом, кто она такая и почему здесь хозяйничает, без спроса по чужим шкафам лазает. Та ответила, не оборачиваясь, что она – дочь хозяина, и потом задала такой же точно вопрос самой Евгении Михайловне. Последняя смутилась и сказала тихо, что она – знакомая Андрианова.

Молодая и наглая гостья пошло ухмыльнулась в ответ, нашла нужную книгу на полках и уверенно направилась с ней на выход. Но у двери вдруг замерла, обернулась назад и произнесла довольно странные слова, с вызовом посматривая на очередную возлюбленную батюшки:

– Хотите совет? Не слишком-то доверяйте мужчинам: все они – обманщики…

– Откуда у тебя, молоденькой девочки без минимального жизненного опыта, такие мрачные мысли и пессимистические настроения? – вытаращилась на хамоватую дочь Андрианова поражённая услышанным Шевелёва.

– А для этого не нужен опыт, – услышала она в ответ. – Для этого надо просто быть наблюдательной.

Выговорив подобное назидание взрослой и незнакомой женщине, самодовольная гостья ушла, а поражённая Евгения Михайловна долго ещё не могла успокоиться после этого, прийти в себя. Как не могла она забыть и слова, сказанные напоследок…

Вечером, когда вернулся Андрианов с работы, она сразу рассказала ему про визит дочери, которая ей категорически не понравилась, разумеется; после чего она осторожно поинтересовалась: почему-де он развёлся с женой? Хозяин квартиры ответил честно и прямо, что надоели, мол, каждодневные претензии и попрёки, которые мешают жить и творить, сосредотачиваться исключительно на науке. А без этого полного и тотального сосредоточения, мол, в науке ничего не добьёшься, как ни старайся, ибо научная мысль – штука коварная и капризная, и очень к тому же обидчивая, всего внимания требует и сил: бытовые мелочи ей вредны и даже противопоказаны… Поэтому-то он, прозревший и взбунтовавшийся, однажды собрал необходимые вещи в сумку и уехал от сварливой жены на эту квартиру. И теперь вот живёт здесь один преспокойненько – и очень счастлив, что больше никто не нудит и не пилит, не мешает творить и о вечном думать, не бытовом и не тленном, не материальном. Фактически Андрианов открытым текстом заявил Шевелёвой, что одинокая холостяцкая жизнь полностью устраивает его, и жениться больше он не собирается. Во всяком случае, на ней…

Понятно, что Евгении Михайловне, уже раскатавшей губки на чужую жизнь и  жильё, всё это сильно не понравилось. Но она сдержалась пока и не стала ныть и подавать вида, что не такого ответа ждала, не на то рассчитывала, улетая из Берлина в Москву после крупной ссоры с мужем. Поэтому-то и вторую по счёту ночь они провели в согласии и жарких объятьях друг друга…

6

На другой день Андрианов взял отгул на работе, и они вдвоём поехали за город, провели весь день на природе. А когда вернулись домой, задетая за живое пассивностью ухажёра Евгения Михайловна перед сном затеяла целый диспут с Николаем Сергеевичем на тему любви и современных взаимоотношений между мужчиной и женщиной, которые её категорически не устраивали. И это – мягко сказано. Она принялась с жаром доказывать бородатому обольстителю своему, вальяжно курившему трубку в кресле, что современные якобы свободные женщины глубоко и тотально несчастны! Потому что мужчины, дескать, перестали бороться за их любовь и большие и светлые чувства, перестали относиться к ним с восторгом и пиететом, как раньше, оберегать от напастей и бед, драться на пистолетах, рапирах и шпагах. Чтобы этим, во-первых, беззащитную и слабую женщину защитить, а во-вторых, отбить негодных и ничтожных соперников; и попутно природную силу свою доказать, верность и преданность, честь и мужество!

Вместо этого, по мнению задетой за живое Евгении Михайловны, современные рафинированные мужчины размякли и располнели как слизняки и трутни, что тошно, дескать, больно на них и смотреть. Они относятся к женщинам исключительно как к равноправным партнёрам – по жизни и по работе, по сплетням тем же, как и по постели и сексу. Вот ведь даже дело до чего дошло, до какой крамолы!

Это очень и очень плохо! – была абсолютно уверена разошедшаяся Шевелёва. И в первую очередь – для самих же слабаков и трутней-мужчин! Ибо, перестав добиваться женской любви и ласки, как раньше, когда женщины были слабыми, несамостоятельными и несвободными социально, мужчины здорово мельчают, якобы, деградируют и вырождаются как архетип воинов и защитников. Они становятся мелкими, ничтожными и примитивными особями с годами, только-то и всего! Именно такой неутешительный приговор и вынесла противоположному полу в конце беседы эта поистине “странная женщина”

Убеждённому холостяку и прохвосту-Андрианову такие выводы и приговоры не нравятся, разумеется. И он, с лукавой улыбкой на лице, пытается охолодить и вразумить очередную свою любовницу, в обратном убедить её.

«Вы же сами долгое время, вспомни, Жень, – говорит он ей как можно нежнее и ласковее, – добивались свободы и равноправия с нами, мужчинами. И теперь вы это всё получили по максимуму: все права и законы – на вашей стороне, все дороги и социальные лифты для вас открыты и доступны полностью. Вы, современные эмансипированные женщины, можете теперь работать и часто работаете министрами и членами ЦК, становитесь академиками, писателями и режиссёрами, зарплаты получаете вровень, а часто и больше нас. Так какой защиты себе вы ещё требуете?! какого восторга и пиетета, каких дуэлей?! Впору уже не вас, а нас, мужчин, защищать, нам протягивать руку помощи. Вы уже крепче и выше нас стоите на ступеньках социальной лестницы, и нас же за то презираете, не ставите ни в грош. Разве не так, ответь?!… Поэтому-то и отношение к вам поменялось самым естественным и справедливым образом. Равенство – так равенство! Во всём! И в сексе и в постели – тоже!…»

7

Весь этот страстный, эмоционально-насыщенный диалог в картине носил подчёркнуто-обобщённый характер, вёлся эзоповским языком. Ни Шевелёва, ни Андрианов не решались разговаривать друг с другом в открытую, не решались прямо и честно озвучить то, что у каждого в голове сидело и просилось наружу. Потому что мысли каждого были порочны, циничны и пренеприятны крайне! Попробуем рассекретить и озвучить их, выдать на гора то, что сознательно скрыли от публики маститый режиссёр на пару со сценаристом.

«Ты, паразит, вскружил мне однажды голову, честной и порядочной, но слабой и пылкой женщине, замужней к тому же, – не говорила, но думала Евгения Михайловна. – И я поверила тебе и твоим чувствам, ради тебя бросила Париж и мужа, примчалась к тебе на всех парах в надежде, что ты всё это оценишь правильно и по достоинству! А, оценив, предложишь мне сразу же руку и сердце, хозяйкой своей холостяцкой квартиры сделаешь, которую я вычистила до блеска, грязь скопившуюся убрала. А ты не мычишь, не телишься уже несколько дней – только в постели мной наслаждаешься задарма как той же путаной без-платной, или наложницей. Ты даже боишься спросить, трусишка ты этакий, какие у меня отношения с мужем! В каком настроении я рассталась с ним, и собираюсь ли я к нему возвращаться…»

«Женечка, дорогая моя, хорошая! – думал в свою очередь крайне удивлённый и раздосадованный подобной наглостью Николай Сергеевич. – Ты – взрослая и вполне самостоятельная дама 33-х лет, и тебя никто в постель силком не тащил: ты сама ко мне прибежала за любовью и лаской. Так какие ко мне претензии?!… Ты бросила мужа ради меня? – а зачем? Ты со мной про то посоветовалась, добро на то от меня получила?… Извини, подруга, но мне вторая жена не нужна и даром: я семейной жизнью сыт по горло уже, нахлебался этого добра досыта – с меня хватит! Хочу пожить теперь холостяком и полностью сосредоточиться на науке, хоть чего-то добиться там путного и стоящего, чтобы лузером не остаться в итоге, пустышкой и неудачником. А от вас, баб, – уж извини за правду, – одна сплошная головная боль и одни попрёки с претензиями: то одно вам не так, то другое, то третье! – потому что вы все одинаковые, хваткие и алчные как на подбор! Мягко стелите до женитьбы – да потом жёстко бывает спать, а то и совсем невозможно…»

«Я понимаю, милая, что старый муж тебе до чёртиков надоел, и ты развестись с ним мечтаешь, чтобы пожить, наконец, счастливо и на широкую ногу. Но я-то тут с какого бока припёка, скажи? Какое отношение лично я имею к твоим семейным проблемам и планам?… Жить тебе, бывшей провинциалке негде? – это мне хорошо понятно. Но моя-то квартира тут при чём, ответь? Я всех разводящихся с мужьями баб у себя привечать и прописывать не собираюсь: моей убогой двушки на всех не хватит… Разводишься – и разводись, на здоровье! – но только меня-то в свои личные дела не втягивай, пожалуйста, не надо! Дели квартиру с супругом, как это и положено по закону, получай себе собственный угол в личное пользование – и живи потом в нём на здоровье единоличной и полноправной хозяйкой. Никто не станет тебе тогда диктовать условия быта и нервы по вечерам трепать: заживёшь королевой в Москве с целой кучей молодых любовников… А что такого? а почему нет? Деньги и работа у тебя имеются, ты взрослая и самостоятельная женщина, повторю, женщина юридически-грамотная и волевая. Так что, давай, дерзай, Женечка, делай и пробивай всё сама! – у нас теперь в стране самообслуживание очень даже ценится и в почёте! Сама же и за своё счастье борись – не втягивай в это дело других, и не раскатывай на чужое добро губки. Тогда и будешь у нас молодец: мужики тогда за тобой табунами бегать начнут – за такой-то сильной и смелой, самостоятельной и свободной дамой…»

8

Как бы то ни было, – но и этот двусмысленный и пустой разговор крайне не понравился раздосадованной Шевелёвой, “странной” современной женщине, мечтающей мужиков как носовые платки менять, да ещё и под каблуком их держать волево и властно – чтобы все они вокруг неё одной как те же пчёлы вокруг улья крутились… Но она и на этот раз сдержалась, не высказала всё, что про поведение без-печного и безответственного любовника думает. Поняла, что опасно это – перегнуть палку.

Однако же через несколько дней без-плодных и нервных ожиданий руки и сердца от Андрианова она встретилась с подружкой по работе и пожаловалась ей, что сбежала, дескать, от мужа к любовнику, предварительно закатив скандал и наплевав бедному мужу в душу. Потому что очень надеялась, дурочка, верила, что Андрианов по достоинству оценит её смелый и резкий поступок, как и ради него, любимого, жертвы – и у себя жить оставит законной женой… Но любовник, увы, ни гугу: молчит как глухонемой на допросе. Только на халяву пользуется ей и самодовольно пошлые проповеди по вечерам читает – хитро намекает на то, что ей рядом с ним ничего не светит в плане жилплощади и женитьбы.

Пылкая и тёртая подружка, одинокая и подчёркнуто-эмансипированная мадам, всё правильно поняла – траурное настроение и положение Шевелёвой, – и тут же помчалась на рандеву к развратнику и охальнику-Андрианову (у которого станет впоследствии очередной любовницей). Вытащила его, делового дядю, с какого-то важного международного симпозиума, не постеснялась, и напрямик спросила: а знает ли он, “научный учёный” со стажем, что его Женечка ушла от мужа? И что если он, Андрианов, её к себе не возьмёт в качестве законной супруги – то жить бедной женщине будет негде? Совсем-совсем. Тонко намекнула в конце беседы, что по-настоящему честные мужики в подобных ситуациях вообще-то женятся…

9

Ошарашенный Андрианов оказался в шоке, ясное дело, от подобного поворота событий: женитьба на Женечке не входила никаким боком в его ближайшие планы. В расстроенных чувствах он едет домой чернее ночи и начинает прикидываться дурачком перед встретившей его Шевелёвой; начинает лепетать дрожащим от волнения голосом, что он-де ничего не знал и даже и не догадывался (?!!!) про её конфликт с супругом. Наоборот, думал-де, что они в Берлине мирно расстались, по-дружески (!!!), и Женечка спокойно уехала одна в Москву – на свиданье с любовником!

«Если тебе негде жить, – чуть не плача, лопочет он Евгении Михайловне под конец, – то ты можешь остаться у меня, конечно же: я не против. Но только… только смотри, мол, не пожалей потом о скоропалительном решении: я – человек сложный, со мной тяжело, как и с любым гением… Может тебе, Жень, – добавляет со страхом и дрожью в голосе, – всё же лучше горячку-то пока не пороть и не спешить с разводом. Развод – это дело нервное и канительное, энергозатратное… А вообще, – нервно машет рукой и как-то уж совсем обречённо, – поступай, как знаешь: я, мол, на всё согласен, мне плевать».

Словом, ведёт себя этот бородатый ухажёр-совратитель в принципиальном разговоре с любимой как последний подлец и прохвост. И куда только его прежний гонор и лоск сразу делись, его мужественное и ответственное поведение!…

Шевелёва всё поняла прекрасно: что Андрианову она не нужна как потенциальная супруга. Категорически! И если он и не выгонит её сразу же, пожалев, – то сделает это через несколько дней, найдёт предлог и причину: всё это на испуганном и почерневшем лице у него было тогда написано.

Поэтому Евгения Михайловна натужно улыбнулась в конце разговора, нашла силы, и потом заявила весело, на кураже, что она пошутили: решила, мол, разыграть подружку и самого Николая Сергеевича, проверить реакцию их на её развод. От мужа она не уходила в действительности – и скоро вернётся в семью. Пусть-де все успокоятся: ничего страшного не произошло, и всё будет продолжаться как раньше…

Андрианов от этого её заявления чуть до потолка не подпрыгнул от радости; весь расцвёл лицом и душой, прежним счастьем и гордостью засветился, достоинством. Он сразу же порозовел и пришёл в себя, ловелас удалой, столичный, выпрямился и свой прежний самодовольный вид принял, учёным снобом опять стал, гением. После чего сгрёб сладкую Женечку в объятья и потащил в постель – на очередную любовную утеху.

Утром он уехал на службу, безмерно-счастливый и успокоившийся, а несчастная Женечка, обманувшаяся в любви и в мужчинах, собрала вещи и, не дожидаясь, пока её на улицу с треском выкинут, попутно плюнув на семью и сына, с горя поехала на вокзал. Чтобы вечерним поездом вернуться к себе в родной Мухосранск оплёванной и побитой овечкой, в квартиру престарелой матери. Откуда она когда-то сопливой девчонкой сломя голову убежала в Москву – за счастьем.

Там, в провинции, она решила начать жизнь с нуля – если это получится…

10

На этом, собственно, первая часть фильма и заканчивается, про которую сложно что-либо хорошее сказать, похвалить создателей. Сценарист с режиссёром, оба – евреи, всю жизнь купавшиеся в деньгах как в шелках, кинематографическим языком поведали людям, гражданам своей страны, самую простую и пустяшную, достаточно банальную и плоскую жизненную историю, если примитивную не сказать, давно навязшую на зубах и набившую уже оскомину. Историю о том, как попадает в проссак женщина-провинциалка, возмечтавшая, наконец, после получения желанной столичной жилплощади и прописки, создать семью по любви – а не по расчёту, как раньше. И если однажды ей повезло: кто-то польстился на её девственную студенческую красоту, распустил слюни и ввёл к себе в дом хозяйкою, – не означает ни сколько, что ей будет везти и фартить вечно. Не будет!!! Ведь даже цари и короли, владыки мiровые, по любви никогда не женятся, согласитесь, люди, а исключительно по расчёту, по выгоде обоюдной, по сделке с СОВЕСТЬЮ. А всё потому, что Господь-Вседержитель Наш достаточно мудр и справедлив в целом, и никому и никогда не дарует всё и сразу: и любовь, и деньги, и власть! – больно жирно такому счастливчику станет, и он свихнётся от счастья, от бешенных денег и от любви! Психика его не выдержит несметных Даров Божьих!… Человеку поэтому надобно всегда выбирать между большой и страстной любовью, но “в шалаше”, в нищете, в грязище, – и сытой и комфортной жизнью во “дворце”, но без любви и страсти, и счастья личного, как солнце яркого, которому бы завидовали потом все вокруг, которое оборачивается, как правило, большим и дружным потомством.

А погонишься за двумя зайцами сразу – не поймаешь ни одного; да ещё и буйну-голову сложишь из-за происков лихих людей, которым перейдёшь дорогу! Сколько уж удальцов-молодцов на том судьбоносном выборе обжигалось, и сколько ещё обожжётся в будущем. Не счесть! Пример английской принцессы Дианы, так и не понявшей в итоге этой важнейшей истины и отдавшей жизнь за любовь, – самый в этом смысле яркий и показательный.

В семейной же жизни главное не любовь, а терпение и труд, терпение и труд!” Так в своё время напутствовал-просвещал соотечественников Антон Павлович Чехов, и автор полностью согласен с ним в этом его прозорливом нравоучении…

Такова мораль первой части и такова вкратце история, рассказанная режиссёром Ю.Райзманом в фильме «Странная женщина». Это если дешёвую философию сценариста Габриловича в сторону отбросить за ненадобностью, касающуюся женской эмансипации и равноправия полов, и связанные с этим проблемы в быту, социальные плюсы и минусы. Подобных бракоразводных историй в Первопрестольной с несчастным концом случается по тысяче в год: они не стоят того, на скромный авторский взгляд, чтобы тратить на них деньги, время и силы…

11

Ну а вторая часть фильма и вовсе сказочная до неприличия, почти что детская. В конце первой части главной героине, перед тем как уехать на родину, пришлось целую ночь провести на вокзале в ожидании поезда: она перепутала расписание. Там-то её и заметил один транзитный пассажир, Юра Агапов, молодой инженер из Куйбышева. Он видит, как одинокая Евгения Михайловна угорело мечется по залу ожидания с сумками и чемоданами, вся взвинченная и растрёпанная, вся на нервах, как к телефону-автомату бежит – чтобы услышать в трубке голос красавчика-Андрианова напоследок, которого она продолжает страстно любить… и ждать и надеяться, что он бросится за ней в погоню.

И происходит чудо самое настоящее, ну прямо как в детской сказке о несчастной Золушке и добром принце: этот безусый юнец безумно влюбляется в старую тётку, которую совсем не знает и которая даже и по сценарию на 7 лет старше его. В кино же всё выглядит гораздо хуже и страшней, ибо артистка И.Купченко, главная героиня фильма, высокая, статная, солидного вида дама, смотрится намного старше актёра Олега Вавилова, исполнявшего роль инженера Юры. Режиссёр тут явно не доработал с подбором кадров на фильм, ибо Юра Агапов внешне Евгении Михайловне в сыновья годится, а уж никак не в любовники.

И, тем не менее, мальчик влюбился до такой степени, что бросился за любимой в погоню – чтобы найти её в провинциальном городе, куда он ей брал билет, и там завоевать её истерзанное отвергнутой любовью сердце… Этому, по сути, и посвящена вторая часть мелодрамы – тому, как молодой инженер, тронувшийся умом от любви и перебравшийся из Куйбышева под бок к Шевелёвой, хвостом ходит за старой и угрюмой тёткой целый год, объясняется ей в любви многократно, выстаивает под её окнами часами и даже однажды становится перед ней на колени прямо на улице и на глазах прохожих. Ужас, ужас, что творилось в фильме! На эту кино-мерзость тошно и больно смотреть – ныне, по крайней мере, – на все эти Юркины публичные унижения и кривляния, которые если и происходят в реальной жизни, то исключительно в дурдомах…

Однако ж такое его безрассудное и упорное поведение возымело действие и дало блестящий итоговый результат: Евгения Михайловна сдаётся, оставшись совсем одна, и отвечает назойливому ухажёру взаимностью. Большие и светлые чувства молодого мальчика Юры, по мысли авторов, становятся ей наградою за все её прежние невзгоды, мытарства и неудачи, и, одновременно, компенсацией за поруганную любовь, о которой она так страстно в Москве мечтала. А попутно с этим зрителям ещё и внушается мысль, лаконично озвученная испанским драматургом Феликсом Лопе де Вега: «Ища участья знатной дамы, усердны будьте и упрямы: не камни женские сердца!…»

12

Вот, собственно, и весь незамысловатый сюжет нашумевшей когда-то мелодрамы «Странная женщина», отмеченной многочисленными наградами и хвалебными отзывами критики, первая часть которой, повторим, достаточно заурядна и проста; вторая же часть – откровенно-сказочная! В наши дни её невозможно уже смотреть без ухмылок, содрогания и мата. Пересматриваешь её на досуге, когда делать нечего, – и думаешь с лёгкой грустью и недоумением:

«А за что же тогда режиссёр Юлий Райзман 6-ть Сталинских премий-то себе отхватил, которые в 1940-е годы котировались в СССР выше Нобелевской, от которых их обладателям проку куда больше было? Известно же, что эти премии лично Сталин вручал из собственных накоплений, полученных от издания своих книг в Советском Союзе и за рубежом. А писателям тогда очень хорошие деньги платили, баснословно-хорошие!… Из них-то, из гонораров, Сталин премиальный фонд и организовал; сам же и участвовал в отборе лауреатов, особо отличившихся в науке, литературе и искусстве, всё прочитывал и просматривал, не ленясь, критически оценивал, – и делал это в высшей степени грамотно и профессионально. Сталинских лауреатов знала и славила вся страна, их произведения до сих пор актуальны и значимы – без преувеличения. Потому что бездарей, прощелыг и прохвостов, ловкачей, ничтожеств и подхалимов среди них, как правило, не водилось, как это происходит теперь. Иосиф Виссарионович, будучи ВЕЛИКАНОМ ДУХА и МЫСЛИ, хорошо умел отделять зёрна от плевел, посредственность от таланта, ремесленника от творца, – и собственные деньги, как и государственные, на ветер не бросал никогда: не имел такой идиотской привычки. И если он Райзману столько премий лично выделил за труды на кинематографическом поприще – значит, были на то причины, и достаточно веские. Прекрасный райзмановский фильм «Коммунист», ставший классикой советского кино наряду с «Лениным в Октябре», «Путёвкой в жизнь», «Чапаевым», «Депутатом Балтики», «Членом правительства» и другими – убедительное тому подтверждение… А вот по поводу «Странной женщины» этого уже не скажешь, увы. Это уже и мелко, и пресно, и пошло, и сильно пованивает ремеслом, безвкусицей и ширпотребом.

Может, выдохся к тому времени престарелый мастер? утратил художественное чутьё и вкус? Да и жажду творчества – тоже?… Может, и так. Как знать! Ничем другим, во всяком случае, сей примитивный кинопроект объяснить нельзя. И оправдать – тоже…»

13

Но это сейчас всё так критически видится и думается – по прошествии многих лет и с высоты накопленного жизненного опыта: печального и негативного в основном. Как и с высоты накопленных знаний о человеке и его природе, о законах социума и о самом искусстве, где госпожа-халтура и делячество правят бал, закулисные интриги и связи; а мафиозные прохиндеи и лизоблюды в деньгах и почёте живут во все времена, исключая разве что сталинские, духоподъёмные. Всё же по-настоящему талантливое и стоящее, наоборот, – в загоне и нищете прозябает, в безвестности и под спудом. И происходит это всегда и везде, не только в одной России.

Тогда же 22-летнему Кремнёву так не показалось совсем, по уши и безнадежно-влюблённому неопытному холостому парню без московской прописки и будущего. Показалось наоборот даже – чудно, возвышенно и прекрасно до невозможности и дурноты, как это обычно бывает в детских грёзах только. Он фильмом Райзмана был околдован и очарован предельно и на многие годы – как очаровывается белозубой и пышногрудой порно-звездой с обложки глянцевого журнала старый матёрый зек, полжизни проведший в колонии и женщин лишь издали видевший. Не самых лучших к тому же, а только беззубых марух, от которых вечно тошнит и блевать охота.

Особенно сильно Максиму запомнились, крепко запали в душу страстные слова Евгении Михайловны про то, что, перестав добиваться любви красивой и незаурядной женщины, забыв про дуэли и шпаги, про рыцарские поединки и задушевные серенады под окнами избранницы сердца, современные рафинированные мужчины обкрадывают сами себя – хотя и не догадываются, не замечают этого. Они будто бы становятся из-за своей лени, равнодушия и мягкотелости трусливыми, мелкими и ничтожными животными о двух ногах, способными лишь ныть, сквернословить и водку пить без-прерывно, да ещё на жизнь вечно жаловаться по трухлявости собственной и без-силию, прятаться за бабью юбку как за спасительный щит. Именно так-де они и воспринимают эмансипацию: как переложение личной ответственности на слабый пол – и только!…

14

Вообще-то, достаточно спорный и обидный диагноз высказала с экрана главная героиня, и впрямь очень странная мадам, всему современному мужскому племени, – согласитесь, дорогие мои читатели и друзья. Но законченному идеалисту Кремнёву он, тем не менее, очень даже понравился, пришёлся по сердцу и по душе: Максим полностью согласился с мыслями и выводами “странной женщины”, внутренне поддержал их. Мало того, он воспринял те мысли, как и сам кинохит Габриловича и Райзмана в целом не как художественный вымысел маститого сценариста и режиссёра на потребу дня: чтобы “бобла себе нарубить” и не выпасть из обоймы киношной, – а как реальную историю жизни именно, рассказанную современным кинематографическим языком. Историю, больше смахивающую на приговор всему современному гниющему на корню обществу…

Не удивительно, что после просмотра ему, очарованному и взбудораженному по максимуму, незамедлительно захотелось примерить увиденные там любовные победные рецепты и методы на самого себя. Чтобы впоследствии, вооружившись ими, правильно построить уже и собственную жизнь и судьбу, добившись с их доброй помощью любви красавицы и умницы-Мезенцевой, – как это с успехом сделал кинематографический герой Юрка Агапов, упорный молодой человек, давший полную волю чувствам…

Глава 12

«О! верь мне: я один поныне тебя постиг и оценил:

Избрав тебя моей святыней, я власть у ног твоих сложил.

Твоей любви я жду, как дара, и вечность дам тебе за миг;

В любви, как в злобе, верь, Тамара, я неизменен и велик.

Тебя я, вольный сын эфира, возьму в надзвёздные края;

И будешь ты царицей мира, подруга первая моя;

Без сожаленья, без участья смотреть на землю станешь ты,

Где нет ни истинного счастья, ни долговечной красоты,

Где преступленья лишь да казни, где страсти мелкой только жить;

Где не умеют без боязни ни ненавидеть, ни любить».

                                                                              М.Ю.Лермонтов

1

Поздно вечером, возвращаясь с просмотра фильма в общагу на общественном  транспорте, приободрённый и приосанившийся Максим, довольством, счастьем и верой сияющий, чего давно уже не наблюдалось с ним, – Максим решил непременно разыскать Мезенцеву в Университете, которая ни на секунду не выходила из головы, жила в его воспалённом сознании постоянно. Разыскать – и попробовать ещё раз объясниться с ней. Только по-настоящему, по-мужски, – а не так без-толково и робко, как раньше. Чтобы не заканчивать всё на трагической ноте, не предавать любовь, которая всего на свете стоит.

На другой день в четыре часа пополудни, с аппетитом пообедав в зоне «В» и стряхнув наконец с плеч хандру, апатию и скуку, он направился на тренировку в Манеж, где не был уже с неделю, наверное, из-за скверного настроения. Провалявшись долгое время на койке безвольным и тоскливым увальнем, он остро почувствовал, как застоялась от этого тупого лежания в жилах кровь и засвербели-заныли мышцы от вынужденного простоя, настойчиво требуя беготни и работы, движения. И теперь, когда стремительно поднялось настроение посредством кино и появились-ожили силы, он и решил устроить праздник себе – спортсмену. А как к историку и этнографу он к себе давно уже перестал относиться: на науке поставил мысленно жирный крест – и впоследствии ни разу не пожалел об этом.

Но перед тем как зайти в Манеж и порадоваться тамошней атмосфере, по которой сильно соскучился, с дружками-спортсменами встретиться и поболтать, с тренерами, он заскочил в соседнюю “стекляшку”, где поднялся на лифте в Учебную часть, чтобы узнать там график занятий Мезенцевой. Подойдя к расписанию 4-курсников, он прочитал всё внимательно и запомнил, чтобы потом решить на досуге, где и когда её лучше встретить и объясниться; после чего он, довольный, спустился по лестнице к себе на кафедру – узнать там последние новости. Сама кафедра была закрыта по причине субботнего выходного дня, но на доске объявлений рядом висела бумага, сообщавшая, что два дня назад было общее собрание кафедры, касавшееся порядка сдачи гос’экзаменов для 5-курсников.

«Ё-моё! – недовольно поморщился Кремнёв. – Я позавчера, кажется, пропустил важное собрание. И что там было, что обсуждалось? – Бог весть. С этим переездом в зону «Ж» совсем потерял из вида ребят-однокурсников, от которых раньше последние новости узнавал, последние сплетни. А теперь и узнать-то стало не у кого, что там у нас с учёбою делается: на новом месте не вижу никого, полностью отлучён-отрезан от коллектива. И на факультет я перестал ходить, следить за событиями; и Панфёрова месяц уже не видел, совсем забыл про него. Так, пожалуй, и государственные экзамены просплю, и вручение диплома тоже – вот смеху-то тогда будет!… Нет, надо кончать с апатией и хандрой, за ум побыстрее браться и приходить в себя, возвращаться к нормальной, здоровой жизни. Последние месяцы в МГУ надо прожить радостно и с пользой, по-настоящему встретить красавицу-весну, наконец, которую все последние годы напрочь убивали сессии… А про собрание я сегодня вечером у Стёпы Хоровского схожу и узнаю всё: что там было у них, о чём трепались. Приду с тренировки, поднимусь к нему на этаж, вытащу его в коридор из комнаты и расспрошу: он всё расскажет, он парень хороший, простой…»

Со Стёпой Хоровским, уроженцем Тамбовской области, Кремнёв уже третий год учился на одной кафедре. Общался он с ним мало и редко, правда, но зато Стёпа был единственный однокурсник, которого, как и самого Кремнёва, поселили в зону «Ж» в марте-месяце – по соседству то есть. Мало того, Хоровского каждый Божий день Максим под окнами у себя видел, прогуливавшегося с коляской. Стёпа женился на 4-м курсе, и ему с женой, иногородней студенткой истфака, сразу же выделили отдельную комнату в зоне «В»: таков был порядок в Доме студентов. А в начале 5-го курса у них родился ребёнок, и, переселённый на новое местожительство, Стёпа ежедневно гулял с ним во внутреннем дворике Главного здания – под окнами у Кремнёва как раз, жителя нижнего этажа два первых весенних месяца…

2

После 3-часовой тренировки в Манеже, где соскучившийся по бегу Максим выложился по максимуму, он, как только вернулся к себе в общагу, бросил в комнате сумку с вещами и, не переодеваясь, побежал на рандеву с Хоровским, жившим на 3-м этаже в 321 блоке. Поднялся к нему на этаж по лестнице, постучался и извинился за поздний визит, вытащил Стёпу в коридор, чтобы не отвлекать супругу, и расспросил его про собрание: что там было и как… Оказалось, что ничего особенного не произошло, из-за чего переживать стоило бы. Просто руководство кафедры решило подстраховаться – собрать разбежавшихся по столице выпускников и объявить им окончательную дату двух гос’экзаменов в мае-месяце; попросило посерьёзнее к ним подготовиться, разумеется, чтобы не ударить в грязь лицом перед гос’комиссией. Вот и весь разговор, пустой и без-полезный по сути, перестраховочный.

Максим облегчённо выдохнул и успокоился, поблагодарил Стёпу за информацию, про здоровье дежурно спросил. После чего он хотел уже было прощаться и идти к себе на этаж, – как вдруг распахнулась дверь 319 блока и… из него вышла Мезенцева с белым эмалированным чайником в руках, одетая просто и по-домашнему, как все в общагах и ходят. Она удивлённо посмотрела на Кремнёва с Хоровским, прощавшихся в коридоре, и, не задерживаясь и не замедляя шаг, прошла мимо них на кухню, которая располагалась в конце коридора, – чтобы вскипятить там воду для чая, видимо. Несколько секунд всего ей и понадобилась для этого: до кухни дойти, – после чего она скрылась из вида.

«Таня! Родная моя! – ты?! Ты здесь живёшь?! Ты – рядом?! Надо же!!! – мысленно прокричал ей вослед ошалевший от счастья Максим. – А я-то, дурак, и не знал про то: лежал на койке уже сколько дней бревном без-вольным, без-чувственным – и всё по тебе тосковал-печалился, боялся тебя не найти. Уже даже намеревался идти и в Учебном корпусе тебя опять искать, узнавать твой новый адрес в Учебной части: так мне без тебя худо было, так худо!… А искать-то тебя и не нужно, оказывается: тебя рядом со мной поселили добрые люди. Надо же! Удача-то какая, а! Это ж мне сам Господь помогает, приближает ко мне тебя – не даёт нам навсегда расстаться. Значит, всё хорошо у нас с тобой будет, родная, всё сложится. Для меня это – верный шанс на успех. И фильм я очень вовремя посмотрел – понял, как надо за личное счастье биться…»

Машинально простившись со Стёпой после этого, разрумянившийся Максим развернулся и направился к себе на этаж, не став дожидаться Мезенцеву, как она будет с кипятком назад возвращаться, – чтобы её ещё раз увидеть, пусть даже и мельком, и порадоваться за неё. Он не хотел встречаться с БОГИНЕЮ кое-как, буднично и на бегу, как со Стёпой Хоровским тем же, – он намеревался как следует подготовиться к этому наиважнейшему для себя событию, торжественно как к походу в ЗАГС. Предварительно помыться, расчесаться и одеться в парадное, правильные слова приготовить, целые копи слов. Он мечтал, если коротко, превратить их новую встречу в праздник душ и сердец, – чтобы запомнилась она и ему, и ей, и чтобы началом отсчёта стала их новой совместной жизни…

3

До поздней ночи после этого он голову мыслями ломал: как и где ему вернее и удобнее встретиться с Таней, живущей по соседству… Идти прямиком к ней в 319 блок вечером было бы с его стороны слишком дерзким поступком, который бы вряд ли понравился ей и вообще кому бы то ни было, ибо незваный гость хуже татарина. Да и вламываться к молоденьким девушкам в комнату без приглашения как-то совестно и неприлично даже: это есть чистой воды моветон, мужланство и фанфаронство. Мало ли, чем они там занимаются и в чём ходят. Может, в одном нижнем белье, что вполне вероятно для общежития… А он их придёт и смутит, в неудобное положение поставит – и это мягко сказано. Этим он сильно расстроит девушек и саму Татьяну, чего делать совсем не хочется: расстраивать и конфузить хороших людей, оставлять по себе недобрую память на веки вечные… Да и страшновато ему было, если сказать по правде, отношения с Мезенцевой выяснять при посторонних людях. Не хотелось, ой-как не хотелось Максиму в третий раз получать отказ – да при подругах Тани!

Нет, идти прямиком к ней в комнату было никак нельзя. Категорически! Так он всё дело загубит, ещё и не начав его… Ну а где же тогда её ждать-караулить? – чтобы с ней один на один встретиться, без свидетелей, и объясниться без нервов и суеты… В Учебном корпусе этого не сделаешь: там она в окружении однокурсниц вечно ходит, да и народу повсюду толпится уйма; знакомых – в том числе… Значит, надо это делать здесь, в общаге – лучшее место из всех. Но где?…

И он решил, по примеру Юрки Агапова из фильма, по вечерам БОГИНЮ свою начать ждать неподалёку от входных дверей зоны «Ж», прогуливаясь возле них на улице, – будто бы он ходит и воздухом дышит перед сном, или из друзей кого-то разыскивает… Так он как бы двух зайцев убьёт одним махом: и постороннего внимания не привлечёт, посторонних глаз, и Мезенцеву однажды непременно встретит, выходящую из корпуса. Хорошо бы, если одну, без подружек. Ибо вечером, в районе семи часов, почему-то решил он, Таня должна непременно ходить в зону «В» ужинать – потому как в зоне «Ж» собственной столовой не было из-за отсутствия места. Вот он на улице её и перехватит, и предложит вместе пройтись погулять и по душам наконец побеседовать. Можно и после ужина это сделать: он подождёт, ему не к спеху.

Он даже и точное время определил своего вечернего уличного стояния – с 18.00 до 20.00. Именно в этот 2-часовой промежуток все студенты, жители высотки, обычно ужинают. А после 8-ми часов столовые закрываются…

4

Выработав ближе к полуночи сей стратегический план действий, очень удачный на его собственный взгляд и очень разумный, Кремнёв почти сразу же тогда и уснул крепким богатырским сном, про который почти забыл на 5-м курсе. А уже на другой день, с 18.00 начиная, он прогуливался неподалёку от входных дверей зоны «Ж» бодрым неспешным шагом, испытывая лёгкий озноб от волнения и от ветра, что озорно завывал вокруг и нахально залезал под куртку.

Он вздрагивал и оборачивался на каждый новый хлопок дверей, готовился бежать навстречу Мезенцевой и останавливать её для беседы, умолять не уходить от него, а только лишь выслушать для начала, только выслушать… Но её всё не было и не было, не выходила она на улицу – хоть плачь! И так и не вышла в итоге в тот первый мартовский вечер, хотя Максим её до половины 9-го стойко стоял и ждал. Но она не знала об этом.

На улице было холодно и сыро: март – достаточно холодный месяц, как ни крути, коварный в смысле простуды. Максим весь продрог за 2,5 часа без-плодного и пустого стояния и домой как ледышка вернулся, трясущийся от переохлаждения и усталости, да ещё и с забитым носом. Но плана, однако, не поменял – и на другой день снова на встречу в 18.00 честно вышел. И снова напрасно прождал БОГИНЮ свою 2,5 часа у дверей, взад и вперёд как часовой расхаживая… После чего, до костей продрогшим, ссутуленным и опечаленным, он домой ни с чем опять возвратился. Во второй раз уже! И возвращался с пустыми надеждами неделю ещё, пока уж ни почувствовал почерневшим нутром, что не ходит Мезенцева по вечерам в столовую, переселившись в зону «Ж», не ходит. В комнате наверняка ужинает, перед этим закупив продукты в буфете…

5

Тогда-то и пришло понимание как-то само собой, что надо менять план, потому что прежний, уличный, никуда не годится. Кремнёв к ужасу своему понял, что надо будет ему – хочет он того или нет, – Мезенцеву на её этаже по вечерам ждать: там будет куда больше шансов её встретить. Ведь если она ужинает дома: а это, скорее всего, так и есть, – то она должна непременно вечером выходить из блока на кухню и что-то там готовить, тот же чай кипятить. Увидел же он её с чайником в коридоре, когда приходил к Хоровскому потрепаться. Причём, увидел одну – без подруг… Вот и надо ему, значит, вечером прийти на её этаж и встать неподалёку от кухни. И ждать её там в тепле и светле, когда она из комнаты выйдет, – не мёрзнуть напрасно на улице на холоде и ветру, не грипповать и влюблённого придурка из себя не строить. Другого варианта, похоже, у него в наличии нет. И времени – тоже…

Итак, мысленно поменяв план с уличного на домашний, уже вечером следующего дня трясущийся от страха Кремнёв в 18.00 по времени действительно поднялся на 3-й этаж зоны «Ж», который был пуст и тёмен как по заказу. Там он прошёл по коридору до самого конца его, лишь на мгновение задержавшись у 319 блока, чтобы приложить ухо к двери и прислушаться – и понять: на месте ли его Танечка, дома ли… Но ничего не расслышав и не поняв за массивной дубовой дверью, он продолжил намеченный путь, по завершении которого он остановился в тупике коридора рядом с входом на кухню. Остановился, развернулся наружу, выдохнул тяжело и протяжно, после чего принялся Таню терпеливо ждать, не сводя испуганных глаз с 319 блока при этом, что располагался неподалёку от него и от кухни, в 20-ти метрах всего.

Трясучка его, впрочем, быстро прошла, сменившись внутренним жаром, когда он занял исходную позицию в коридоре, намеченную ещё вчера. Его любвеобильное сердце в предвкушении скорого праздника бешено колотилось о грудь, заглушая чёрные мысли и страхи подлые и противные. Почти сразу же появилось предчувствие, что он обязательно встретит сегодня Мезенцеву – и скоро. Надо лишь потерпеть, подождать.

Значит, он правильно сделал, что к ней на этаж поднялся, оставив морозную улицу; значит, верен его новый план. Остаётся лишь стойко держаться теперь, не поддаваться утробному страху с волнением вперемешку, которые настойчиво требуют не позориться и убежать, у себя в комнате понадёжнее спрятаться от греха и стыда подальше.

Нет, страху поддаваться нельзя: последнее это дело. Да и нет уже у него, Кремнёва Максима Александровича, времени трусить, скулить и юлить, по укромным углам, как в прежние годы, прятаться, по читальным залам. Надо с Мезенцевой решать вопрос за оставшиеся несколько университетских месяцев, решать кардинально и положительно. В противном случае, если он выйдет во взрослую жизнь без неё, – не видать ему уже будет покоя и счастья как собственных своих ушей. БЕЗ НЕЁ быстро кончатся силы, вера с надеждою, жажда жизни, воля, стойкость, духовная мощь. А без этого необходимого набора качеств он превратится Бог знает в кого – в мямлю, в тряпку, в мокрицу. И тогда покатится его взрослая жизнь под откос как огромный тяжёлый камень – это как пить дать! Он это будущее своё падение в житейскую пропасть, в трясину уже остро чувствовал и понимал, сердцем трепещущим видел: в нём зарождались и пробивались наружу на 5-м курсе проблески ясновидения.

Потому-то он так крепко и держался за БОГИНЮ СЕРДЦА, потому так очумело и стремился к ней – единственной своей надежде, спасительнице и вдохновительнице…

6

Сорок минут простоял-промаялся в итоге Кремнёв в ожидании Мезенцевой возле общей кухни, и за это время никому из студентов и аспирантов, жильцов 3-го этажа, кухня так и не понадобилась, слава Богу, – чего Максим больше всего опасался, строя накануне вечером новый план. Он очень боялся при этом: а вдруг начнут парни и девушки мимо него с кастрюлями и чайниками взад и вперёд как непоседливые мухи сновать, столбом в тупике застывшего, – смеяться, чего доброго, начнут, язвить и хохмить, крутить у виска пальцем.

Но никто из жильцов этажа из блока наружу не вышел, чтобы еду или чай приготовить: в коридоре была гробовая тишина. Только две какие-то взрослые женщины лет под 30-ть по очереди тихо покинули свои жилища – но не на кухню обе пошли, а на выход, который располагался на другом конце. На Максима обе лишь взглянули мельком и не придали ему никакого значения: мало ли, зачем парень в тупике стоит и глазами хлопает.

Герою нашему всё это было только на руку и на пользу – коридорные пустота с тишиной и полумрак. Оберегал его в те весенние страстные дни Господь от посторонних усмешек и глаз, определённо оберегал, потерявшего голову от любви самодеятельного актёришку-попугая, решившего у профессионального лицедея Олега Вавилова (исполнителя роли Юрки Агапова в фильме «Странная женщина») полностью перенять рецепты покорения сердца любимой женщины, поначалу также решительно отвергавшей его…

7

По прошествии сорока минут вдруг свершилось чудо: распахнулась дверь 320-го блока, и из него в коридор вышла одна из подружек Мезенцевой с кастрюлей в руках, которую Кремнёв хорошо помнил в лицо ещё по ФДСу. Мельком взглянув на него, девушка заскочила в соседний 319-й блок и скрылась там за дверью. Но ненадолго, ибо уже через минуту она со смехом вышла оттуда – но не одна, а в сопровождении Тани, в руках которой была сумка с продуктами.

Обе подружки, многозначительно переглянувшись при виде Кремнёва у глухой тупиковой стены, направились прямиком на кухню, у дверей которой как раз и стоял одинокий и уже порядком уставший Максим, моментально смутившийся и напрягшийся при виде шедшей ему навстречу Мезенцевой. Приближаясь, подруги тихо разговаривали меж собой, но при этом обе смотрели на Кремнёва пристально, пытаясь понять, что было нужно у них на этаже этому залётному парню с 5-го курса, какого лешего он тут стоит, кого высматривает и караулит.

Поравнявшись с незваным гостем, обе они, пронзив его вопросительным взглядом дружно, уже намеревались было зайти вовнутрь кухонной комнаты, – но сорвавшийся с места Максим решительно перегородил им дорогу.

– Здравствуйте, Таня, – краснея и волнуясь по обыкновению, произнёс он хрипло. – А я Вас жду.

– Меня?! – крайне удивилась Мезенцева, неохотно останавливаясь перед ним. – Зачем?

– Мне нужно поговорить с Вами, Таня, сказать Вам нечто важное для нас обоих, без объявленья чего мне очень тяжело жить. А в последнее время вообще невозможно!…

После этого в коридоре всё опять стихло и замерло на мгновение. Образовалась некоторая неловкая пауза меж ними троими, остановившимися в тупике, во время которой Кремнёв умоляюще смотрел на Мезенцеву, ответа ждал, та – в пол, а подруга – на них обоих поочерёдно, тихо лыбясь при этом…

-…Ну-у-у, хорошо, ладно, давайте поговорим ещё раз, коли так, – скрепя сердце согласилась, наконец, Татьяна, подумав, после чего взглянула на подругу с грустью. – Проходи, Наташ, на кухню и начинай готовить одна, – сказала ей. – А я сейчас подойду, я скоро.

Та, которую звали Наташей, кивнула головой в знак согласия, после чего быстро скрылась в кухонной комнате, прихватив ещё и сумку с продуктами. Оставшаяся же одна Мезенцева повернулась к Максиму лицом и повторила вопрос о причине его визита, при этом в упор и очень внимательно на него глядя, как обычно смотрят следователи на допросах, пытаясь всё досконально выяснить и понять без лишних слов и бесед:

– Ну, так что Вы хотите-то, молодой человек? Я Вас слушаю.

Выражение “молодой человек” в её устах прозвучало как издевательство, именно так. Красавица-Таня будто с маленьким мальчиком стояла и разговаривала с гостем, который отчего-то привязался к ней. И этим она недвусмысленно давала понять, как низко она Кремнёва в собственных мыслях ставит.

-…Таня! – смутившись и покраснев ещё больше от этого, расстроенно произнёс Максим как можно нежнее, и жалостливее одновременно. – Я не могу без Вас, не могу! Честное слово! Поверьте! Без Вас у меня всё из рук валится: ни учиться, ни жить неохота, а ведь у меня диплом и гос’экзамены впереди. А я на них давно плюнул, забыл про них – потому что думаю ежедневно и ежеминутно про Вас одну, Вас держу в мыслях и памяти – и никого и ничего больше. Я люблю Вас, Таня, давно люблю! – безумно, глубоко и страстно! Как увидел впервые Вас весной второго курса в читалке ФДСа – так умом с тех пор и поехал! Живу Вами одной который год уже, и только про Вас одну, скажу ещё раз, постоянно думаю и думаю с утра и до вечера. Вы – самая лучшая и самая прекрасная девушка на свете! Я никогда ранее не встречал таких! Да уже и не встречу, наверное! Поэтому-то мне и не хочется Вас терять по окончании курса: для меня расставание с Вами будет смерти подобно, без-славному трагическому концу!…

Выпалив всё это на одном дыхании, Максим остановился, чтобы перевести дух. Да он уже и не знал, если по-честному, что ему дальше нужно ещё говорить – после всего уже сказанного. Он стоял и ждал ответа от своей БОГИНИ, своей чаровницы-Тани, умоляюще посматривая на неё…

– Молодой человек, – услышал он, наконец, через длинную паузу, во время которой Мезенцева, задумавшись и нахмурив лоб, собиралась с мыслями и подбирала правильные слова, чтобы влюблённого собеседника не задеть и не обидеть ими. – Спасибо Вам ещё раз за Ваши светлые чувства и добрые слова в мой адрес, искреннее спасибо. Безусловно, они мне приятны и лестны, как и любой девушке. Я Вам, по-моему, уже говорила про то, однако не грех и повторить: благодарности лишними не бывают. Но только… только, помнится, я и про другое Вам говорила, что у меня уже есть парень… почти-что жених. Мы с ним давно знакомы, ещё со школы дружим, когда вместе в параллельных классах учились… Он, правда, далеко от меня сейчас живёт, занят очень, – но мы переписываемся и встречаемся на каникулах… Не знаю, как дальше сложится наша судьба, честно скажу – не знаю. Но, вероятно, мы с ним после окончания институтов поженимся. Я, во всяком случае, на то рассчитываю, жду предложения от него и надеюсь… Так что Вы не ходите ко мне больше, не надо – не тратьте напрасно время и силы. Хорошо? Договорились? Спасибо Вам огромное за всё, и всего Вам самого наилучшего. Прощайте.

Произнеся это медленно и весомо, чтобы как можно вернее дошла до собеседника её мысль, Мезенцева улыбнулась по-доброму под конец и легонечко дотронулась рукой до плеча Кремнёва, как бы навсегда расставаясь с ним. После чего она ушла на кухню, где её подружка ждала, весь их разговор слово в слово слышавшая. Там они начали что-то на ужин готовить и тихо разговаривать между собой, шушукаться вполголоса, а получивший опять от ворот поворот Максим, как обухом по голове вновь ударенный, стоял – и не знал совсем, что ему делать дальше и куда идти. После разговора с Татьяной он в третий раз за последний учебный год полностью утерял связь с реальностью.

В очередном сомнамбулическом состоянии, третьем по счёту, он спустился к себе на этаж, на автопилоте добрался до комнаты будто контуженный взрывом – и сразу же рухнул на койку словно подстреленный на дуэли поэт, запрокинув к потолку голову и плотно зажмурив глаза, пытаясь решить наипервейший и наиважнейший для себя вопрос: если у БОГИНИ его где-то и вправду уже есть жених, – то что тогда остаётся делать ему, Кремнёву Максиму?!…

8

Теперь уже тяжело судить и рядить, выяснять и предугадывать задним числом, как бы повёл себя дальше наш отвергнутый Мезенцевой герой, – не посмотри он перед этим дурацкий и пошлый фильм «Странная женщина», ставший роковым для него, поистине фатальным. Ведь наша земная Жизнь тем именно красочна и сладка, и интересна до одури и экстаза, что абсолютно непредсказуема в основе своей, стихийна и алогична, а часто и сюрреалистична. Да ещё и сослагательного наклонения не имеет и не приемлет в принципе.

Без-смысленно и без-полезно поэтому сидеть и рассуждать на досуге: что было бы, если бы не случилось однажды то-то и то-то! – ибо жизнь человеческая в обратную сторону не перекручивается как кинолента и не допускает поправок и исправлений для улучшения качества. К счастью или к горечи? – Бог весть! В ней всё пишется сразу и набело – как и на любом экзамене. Только последствия бывают куда серьёзнее и горше от без-толково или трусливо принятых решений, а часто – и трагичнее экзаменационных.

Поэтому-то побеждают и царствуют в Жизни, как правило, отчаянно-решительные и духовитые люди, боевитые, дерзкие и без-страшные на зависть и удивление, с мозгами в голове и с железной волей в сердце. ЛЮДИ-ГЕРОИ, ЛЮДИ-ПОДВИЖНИКИ, ЛЮДИ-ВЕРШИТЕЛИ – которые не думают о нравственности и морали, о Смерти и Страшном Суде, как и о суде земном, человеческом, предвзятом. Для них это всё – искусственное и наносное, придуманное для толпы. А коли так, то и устанавливают законы исключительно они сами. И для себя же самих!

Такие живут и действуют по принципу: морально и нравственно всё то, что полезно и выгодно лишь тебе одному, и никому больше. Остальное – муть голубая, выдумки лукавых попов! Остальное – сопли и лирика!…

А это значит – если и дальше победную ЛОГИКУ БЫТИЯ продолжать, – что ежели лично тебе дарована Господом ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ – то и выжимать из неё надобно всё по максимуму и до капли, ничего не оставлять другим, неполноценным и недостойным. Но для этого надо слюни и сопли не распускать, не быть пигмеем, слабаком и ничтожеством. Наоборот, Старуху-Смерть целебнее и разумнее встречать ГЕРОЕМ и ПОБЕДИТЕЛЕМ – во всём: в быту, в учёбе, в любви, в работе и в спорте… Тогда и Костлявая не страшна, когда ты ЗЕМНУЮ ЖИЗНЬ на одном дыхании прожил, словно задушевную песню спел, – сурово наказывал за обиды обидчиков, спину ни перед кем не гнул, не лебезил, не кланялся за награды и привилегии, за любовь отчаянно дрался, за место под солнцем. Не отдавал никому того, одним словом, что тебе и только тебе одному принадлежало по праву сильного…

9

Герой наш, Максим Кремнёв, сопливым нытиком не был и постоять за себя умел; при случае мог обидчику дать и сдачи. Он вообще не прощал и не забывал обид, долго носил их в сердце как эликсир бодрости и крепости ДУХА, эликсир СИЛЫ, необходимой для возврата “долга”.

В этом плане суровый и грозный Бог иудеев Яхве (Иегова), требующий от своей многочисленной паствы немедленного отмщенья по принципу “око за око, зуб за зуб”, был ему куда ближе и милее церковного псевдо-пророка Иисуса Христа – с его гнилой и пагубной философией непротивления злу насилием и подставлением второй щеки за удар по первой. Нет уж, извините, – но от всего этого откровенной “голубизной” попахивает, “петушатиной”.

И за ПОБЕДЫ Максим привык упорно и без-компромиссно бороться до ссадин и синяков – и в жизни, и в учёбе, и в спорте том же, – везде. Потому что хорошо с юных лет видел и понимал, как только во дворе один, без родителей, оказался в компании хулиганистых сорванцов, не прощавших слабости и нытья, чистоплюйства, угодливости и пустозвонства, что ПОБЕДЫ не даются СЛАБЫМ, БЛАЖЕННЫМ и СЛЮНЯВЫМ чмошникам, христианам так называемым: они таких за версту обходят, за две версты…

Касалась такая его победная позиция-философия и ЛЮБВИ… но при одном весьма существенном условии. Он непременно должен был чувствовать и понимать, видеть внутренним оком, что он не безразличен девушке, что чем-то интересен ей, её любви и внимания достоин, – пусть она и скрывает это до поры до времени согласно своей трусливой женской природе и воспитанию. А главное, что он стоит вровень со своей возлюбленной во всех смыслах – социальном, умственном и физическом, – а не смотрит на неё снизу вверх как смотрели лилипуты на Гулливера.

А с Мезенцевой всё у него складывалось не так, совершенно иначе всё с первого дня выходило – прямо противоположно его убеждениям и взглядам. Увидев её первый раз в читалке, он, 19-летний юнец, уже и тогда почувствовал, что Таня выше, лучше и мощнее его – и социально, и духовно, и физически, и нравственно – и ему не пара. И это мнение его о ней с годами только крепло и разрасталось. Ему становилось понятно к началу 5-го курса – пусть он и пытался это понимание в себе заглушить всеми правдами и неправдами, – что он не нужен Мезенцевой и даром, что не её он поля ягодка, не её рыцарь сердца и кавалер, за которого она может в будущем как за бетонную стену спрятаться. Хотя тройка жарких июньских дней, когда они год назад сидели напротив друг друга в читалке, и дали ему некоторую надежду на успех – пусть и призрачную, и обманчивую, как это теперь с очевидностью уже выяснялось…

Но он страстно влюбился в неё – до без-памятства и безумства, и потери всего, что имел и свято хранил внутри в виде неукоснительных бытовых правил и норм поведения. Поэтому-то и решился набраться мужества и подойти к ней в сентябре-месяце, мало на что положительное для себя рассчитывая, по сути…

10

И случилось то, что и должно, обязано было случиться с ним и с ней во время тех первых встреч. 21 сентября и 11 ноября стали трагическими датами в его молодой жизни, когда ему прямым текстом высказали в глаза, что он знал про себя и сам, без посторонней подсказки и помощи. Ничего нового Мезенцева ему тогда фактически и не сказала. Она лишь дипломатично намекнула Кремнёву: девушка вежливая была и очень воспитанная с рождения, – что он мелок и жалок, неперспективен и нехорош собой. И надобно, мол, “брать по себе ношу, чтобы не падать, не ковыряться потом при ходьбе”, не ломать Судьбу себе самому и избраннице…

И он, посланный далеко-далеко, погрузился в глубокий траур – и решил отстать от неё, не надоедать больше, не мучить свою БОГИНЮ без-смысленными и без-плодными приставаниями и объяснениями, своим любовным нытьём. Хоть и давалось ему это его героическое затворничество очень и очень непросто!

Но нахальным парнем он не был и никогда не лез напролом как бык, до подлости и низости не опускался, до третирования и унижения слабых: женщин, стариков и детей. Поэтому-то и тяжело прогнозировать задним числом, если это вообще возможно, его весеннее поведение перед выпуском из стен МГУ: сумел бы он, без пяти минут дипломированный специалист-историк, найти в себе силы, чтобы красавицу-Мезенцеву не тревожить пока собой, слабым, без-цельным и без-приютным, отодрать и отдалить её, голубушку, от себя до лучших времён, при этом в кровь изорвав и измочалив душу?…

Однако же фильм перепутал карты, и мысли его взвихрил, поставил их “вверх дыбом”, что называется. Юркино отчаянное поведение не выходило из головы, толкало Максима Кремнёва на те же самые действия и поступки. Совершенно дикие и безумные, да! – но которые, если по фильму судить, оканчиваются ПОБЕДОЙ!… А ведь у Евгении Михайловны Шевелёвой, по сценарию, был и законный муж в Москве, очень влиятельный чиновник Внешторга, и любимый человек там же, в столице, да ещё какой! – красавец-мужчина и крупный учёный Андрианов Николай Сергеевич. Оба – козырные тузы, если перевести их обоих на язык карт, советские вельможи!… Но Юрка Агапов, “шестёрка” и молокосос, всё равно победил их обоих в итоге и сердце отчаявшейся дамы завоевал. Потому что любил Шевелёву больше всех – и был постоянно рядом…

И выходило, что пылкой, чистой и большой ЛЮБОВЬЮ можно, оказывается, любой ледник растопить, звёзды с неба достать при желании, открыть, как тем же волшебным ключом, сердце любой, даже самой строптивой, чопорной и избалованной дамы, ещё и раскидав соперников-конкурентов по сторонам как котят паршивых… Так, во всяком случае, утверждалось в культовом фильме «Странная женщина»; на это со знанием дела намекали создатели его, маститые и матёрые евреи Габрилович с Райзманом…

11

И, находившийся в любовном угаре, Кремнёв, весной окончательно потерявший голову, безоговорочно поверил им, насмотревшись их разрекламированных кино-бредней. На следующий день он опять потащился на третий этаж в 18.00 ровно – поджидать там Мезенцеву у кухни и доказывать ей крепость своих сердечных чувств таким вот назойливым и совершенно диким образом…

На этот раз, в 18.45 по времени, Таня вышла на кухню вдвоём с Кощеевой Олей – лучшей подругой своей, начиная с первого курса, с которой она прожила в одной комнате все пять студенческих лет вне зависимости от местоположения и адреса общежития. Спала с ней на соседних койках, часто по Москве гуляла, на одной парте во время учёбы пять лет просидела. Из чего следует, что и проучились они на одной кафедре последние три года; может, и научный руководитель у них был один. Но так ли это, и кто был он? – Кремнёву не было про то известно… Словом, были эти две девушки в МГУ неразлучны на удивление: не разлей вода, как говорят в народе. Позавидовать можно было их дружбе, единству духовному, их союзу, – ибо мало кого из приезжих студентов учёба сводила и сближала так крепко, кому так везло с сожителями.

А ещё про подружек надо сказать, что были они замечательные русские девушки с одинаковыми и очень большими способностями, устремлениями и менталитетом, каких ещё походить-поискать надобно по Святой Руси! И, пожалуй, не скоро ещё и сыщешь! Умные, порядочные и спокойные, добрые и отзывчивые на чужие проблемы и беды, кристально честные и чистые обе, грамотные и воспитанные, надёжные и ответственные перед Богом и людьми студентки МГУ, круглые отличницы со школы ещё, искренне и упорно стремившиеся к Знаниям с юных лет, к Свету. Много ли вы таких видели, дорогие мои читатели и друзья, часто ли встречали в жизни?! Особенно теперь, в постсоветской гнилой России, когда безмозглая, пошлая и продажная Ксюша Собчак правит бал и задаёт моду. И все школьницы и студентки от мала и до велика стараются на неё как две капли воды быть похожими. Парадокс!… Из-за этого столько повсюду шмар и хабалок теперь – и столько в России бед. Ужас, ужас!!!…

Что касается Кощеевой Оли, – то была она, если судить по её скромному и тихому виду, верная и преданная подруга, хотя и являла собой полную противоположность Тани с наружной стороны. Была она маленькая, худенькая, неприметная и невзрачная студентка, дёшево всегда одевавшаяся и потому смотревшая на красавицу и модницу-Мезенцеву восторженно-влюблёнными глазами с первого в Университете дня – но без злобной и ядовитой зависти, без чёрных мыслей! Не удивительно, что она во всём подчинялась Тане, всегда её слушалась, вечно ей потакала, трафила и уступала. Высокородная, материально и финансово хорошо-обеспеченная Татьяна была для неё, бедной уроженки Гомеля, безоговорочным авторитетом в жизни, в учёбе и быту. Это – факт! И это – единственное, что надо знать про эту удивительную и милую девушку!…

12

В 18.45 по времени подруги вышли из 319 блока в коридор и направились обе на кухню – ужин себе готовить. Они обе удивились и переглянулись, увидев одинокого Кремнёва в тупике. Но шага из-за этого не замедлили и направления не поменяли – шли прямо на него с кастрюлями и продуктами.

Когда они вплотную приблизились к Максиму, он тронулся с места, сделал шаг вперёд и перегородил им дорогу.

– Здравствуйте, – произнёс он как можно добрее, нежнее и дружелюбнее, при этом на Мезенцеву жадно смотря и делая вид, что не помнит вчерашней встречи и разговора печального. – Таня! А я Вас стою и жду. Захотел вот сегодня Вас опять увидеть. Простите за мою назойливость, прошу: простите.

– Зачем Вы пришли? – недовольно поморщилась Мезенцева, меняясь лицом, на глазах бледнея и суровея. – Мы же с Вами, кажется, вчера всё выяснили и решили, и договорились обо всём. Что Вы ещё-то от меня хотите?

– Видеть Вас очень хочу, разговаривать с Вами. Всё никак не получается у меня главного Вам сказать – чтобы Вы всё правильно и точно поняли. И меня от себя не гнали тогда, не чурались мною…

-…Ну, хорошо, ладно, пусть так, – тяжело выдохнув, ответила на это Мезенцева с грустью, с укором взглянув на Кремнёва. – Давайте ещё раз поговорим, коли Вы с первого раза не поняли. Оль, иди пока на кухню, – сказала она Кощеевой. – А я скоро к тебе приду – поговорю вот с товарищем, отношения выясню…

-…Так что Вы хотите сказать? – устало и недовольно обратилась она к Максиму, подождав, пока подружка зайдёт на кухню, взяв продукты, чтобы им не мешать. – Только давайте быстрее, а то меня ждут, чтобы начать готовить. Не хочу, чтобы Оля за меня делала мою работу: нехорошо это.

– Тань! – занервничал и растерялся Максим от подобного недружелюбного начала. – Я вчера уже говорил, и сегодня скажу ещё раз, что очень люблю Вас, давно люблю! Так люблю, что сил нет терпеть и носить в себе свои чувства! Засыпаю и просыпаюсь с Вашим именем на устах. А последнее время и не сплю вовсе – всё про Вас лежу и думаю, Вас себе представляю. Не гоните меня, Таня! Прошу Вас! Без Вас мне не будет жизни!…

Кто его знает: толи он лишнее говорил, из раза в раз повторяясь и переигрывая при этом, чего делать ему не стоило бы; или же вид у него в те минуты был очень уж жалок и мелок, как и у всякого просящего милостыню, или же подаяния, – но только Мезенцеву не впечатляли и не зажигали его восторженные слова, не вдохновляли ни грамма. Наоборот, она от них всё мрачнее и кислее делалась…

– Послушайте, – наконец произнесла она, дождавшись, когда Кремнёв остановится. – Вы утверждаете, что влюблены в меня: несколько раз мне про то говорили, во всяком случае. Хорошо, ладно, пусть так. Допустим это, только допустим. Но только я-то в этой вашей любовной истории при чём? – подумайте об этом и меня пожалейте. Я, например, не испытываю к Вам, уж извините за откровенность, ничего похожего даже и близко. Хотя Вы – хороший парень: я верю в это и вижу. Ну и что из того? Это ровным счётом ничего не значит и не меняет. Хороших парней много повсюду, поймите и согласитесь, а суженный – он один. И, как кажется, хочу верить в это, я такого давно уже встретила: я Вам рассказывала много раз. Но Вы всё равно пришли, как будто ничего и не слышали. Зачем? Вы о чём думаете, и на что надеетесь?… Надеетесь, может быть, что ежедневным упрямым хождением ко мне Вы меня воспламените и себя полюбить заставите?… Нет, не заставите, уверяю Вас. Сердце девушки – не крепость, не цитадель, не замок со рвами и башнями: её долгой осадой не возьмёшь, не покоришь лихим кавалеристским наскоком и хитростью. Поймите же Вы, наконец, это, запомните, дорогой товарищ… И вообще, сообщу я Вам напоследок, тайный любовный урок преподам, что ЛЮБОВЬ – это ДАР БОЖИЙ, ПРАЗДНИК ДУШИ и СЕРДЦА, который нельзя добыть никакими стараниями и потугами, тем паче – тупыми силовыми методами, которые почему-то решили использовать Вы. Люди друг в друга влюбляются безоглядно и потом долго и счастливо вместе живут по команде свыше, а не по собственному хотению и капризу. Уясните же это, наконец, примите как данность. А я с Вами вместе жить не хочу – ещё раз простите. Нет у меня к Вам больших и светлых чувств, нет. Да и не было никогда: так, одни лишь слабые и пустые намёки. И Вашей вины в этом нету: не думайте про себя плохо, не надо. Так складывается наша с Вами судьба…

– Поэтому, успокойтесь, молодой человек, пожалуйста, успокойтесь. Возьмите себя в руки по-мужски – и побыстрее забудьте меня, ищите или же ждите другую девушку, которая взаимностью Вам ответит, за честь Вашу любовь почтёт, за награду великую. А такая непременно сыщется, непременно! Поверьте мне!… Вам, к слову, это будет только на пользу сейчас, когда Вы выбросите из головы эту свою псевдо-любовную дурь, больше на цирк-шапито похожую. У Вас же диплом на носу, потом – гос’экзамены. А Вы под дверью моей часами стоите как истукан, силы и время напрасно тратите, позорите себя и меня. Не надо больше этого делать, не надо. Прошу, умоляю Вас! Идите к себе в комнату, отдыхайте и успокаивайтесь, переключайтесь полностью на учёбу, которой осталось-то совсем чуть-чуть, каких-то несколько месяцев. Спокойно переживёте их, получите летом диплом – и станете счастливы и свободны как ветер. Покинете университетские стены – и сразу же забудете про меня, когда начнёте работать. Там столько девушек будет разных вокруг, миленьких и красивых, – замучаетесь выбирать. Видите, какая перспектива Вас ожидает радостная и радужная ближе к осени. Так что идите к себе, отдыхайте и беритесь за ум: всего Вам самого наилучшего. И, последний раз говорю, спасибо и счастья Вам…

Сказав последнее ровным и тихим голосом, но как-то очень уж веско и убедительно, Мезенцева на кухню быстро ушла, где её Оля Кощеева с нетерпением дожидалась. После чего оттуда послышался шум включённой воды и грохот посуды.

А почерневший от горя Кремнёв, в нерешительности постояв в тупике с минуту, направился к себе на этаж с низко опущенной головой, не понимая, не представляя даже, что делать ему и как дальше жить – с таким-то на сердце грузом…

13

И опять всю ночь после этого он не сомкнул красных и сильно распухших от усталости и без-сонницы глаз, пытаясь найти приемлемый для себя выход, который бы не рвал на части душу и сердце его, не убивал жизнь. Мезенцева доходчиво и убедительно рассказала: спасибо за откровенность ей, замечательной русской девушке, – что нет у него никаких шансов, нет, на ответные с её стороны чувства. И продолжать и дальше мотаться к ней вечерами элементарно глупо и унизительно: любви и уважения это ему не прибавит, сердце Танино не воспламенит, которое, к тому же, вроде как уже кем-то занято… Тут скорее наоборот получится – ненавистью всё обернётся и озлоблением. Восстанет девушка против него как против врага лютого.

Поэтому надо и впрямь прекращать эту идиотскую свистопляску со стояниями под дверью любимой и на учёбу полностью переключаться, и побыстрей: тут его Таня тоже была абсолютно права. Ведь три месяца всего ему и осталось счастливой студенческой жизни, которую до конца дней потом он будет с тоской и жалостью вспоминать – и вздыхать-печалиться одновременно, что провёл их так канительно, бездарно и глупо…

Но как только он доходил до такого крайнего и абсолютно-убийственного для себя варианта, который безжалостно ставил бы на его БОГИНЕ СЕРДЦА прощальный крест, – его с головой окутывали чернота и мрак, и страх тягучий, утробный. Такой, что он будто бы в свежевскопанную могилу мысленно попадал, холодную, мрачную и сырую, из которой немедленно хотелось на Свет Божий выбраться, и более не попадать туда. Он чувствовал, он точно знал, что без Мезенцевой ему не будет жизни на этой грешной земле, ибо жизнь стремительно покатится под откос без неё, и рухнет в итоге в пропасть, в тартарары – прямо к чертям на пылающую сковородку…

14

Поэтому-то на другой день вечером, не слушая доводов разума и наплевав на последние советы Мезенцевой, очень искренние и разумные, надо сказать, очень мудрые, он опять оделся в парадное и направился к ней на этаж в 18.00 ровно. Потому что безумно и страстно хотел побыть рядом с БОГИНЕЙ своей, увидеть её опять и поговорить, голосок её бархатный ещё раз послушать! И более он не хотел ничего: всё другое, разумное и высоконравственное, было и больно, и тошно, и противно ему, и абсолютно не приемлемо его рвавшемуся на части сердцу… Да и просмотренный недавно фильм на подвиг упорно его толкал, на отчаянный и безрассудный поступок! В этом и заключается волшебная сила искусства – в пропаганде социально-значимых рецептов поведения масс, ведущих на пьедестал, к итоговой и безоговорочной победе…

Около часа простоял Кремнёв на излюбленном месте в тупике коридора 3-го этажа, дожидаясь Мезенцеву с подругами, когда они выйдут готовить ужин. Но желанного выхода в этот раз не случилось, увы. Вышла лишь одна Кощеева Оля из 319 блока в районе 19-ти часов, посмотрела внимательно на стоявшего рядом с кухней Максима, после чего она юркнула в соседний 320 блок, в котором пробыла минут пять, не более. После этого она вернулась к себе, по дороге с прищуром разглядывая караулившего их Кремнёва, захлопнула за собой дверь – и всё. На кухню никто из девушек на этот раз не вышел…

В девять часов вечера смертельно уставший Кремнёв вернулся к себе в комнату, так Мезенцеву и не увидев…

Но он не сдался, не опустил руки, не свернул с горя лавочку: упорным парнем был, с рождения наделённым здоровьем недюжинным и победным духом, – и на другой день своё вечернее стояние повторил. И опять получил в ответ ту же самую реакцию от девушек. В районе семи часов вышла Оля Кощеева на разведку, побыла у соседей какое-то время, после чего вернулась к себе и рассказала про Кремнёва подруге. Мезенцева всё поняла и в коридор не вышла. И Кремнёву пришлось опять уходить ни с чем поздно вечером больным и смертельно уставшим. Чтобы завтра вернуться опять – и стоять у блока Мезенцевой до посинения и изнеможения…

15

В третий по счёту вечер, однако, картина чуть поменялась: в коридор на разведку уже вышла та, которую звали Наташей – жительница 320-го блока. Она вышла для того только, чтобы увидеть у кухни Кремнёва и сообщить о нём Тане, зайдя в её блок. После этого она вернулась к себе, и в коридоре опять стало тихо. Максим подумал уже, что и на этот раз предупреждённая Таня не выйдет готовить ужин в положенное время, и старания его будут напрасны – но сильно ошибся в расчётах. Ибо в половине 9-го распахнулась 319-я дверь и в коридор вышла сама Мезенцева, на этот раз одна, и – о, чудо! – направилась прямиком на кухню с пустыми руками, при этом, не мигая, смотря на Кремнёва, с неким вызовом на него смотря.

Пройдя мимо своего опешившего воздыхателя, она по-хозяйски зашла на кухню и остановилась там у стены в ожидании, когда за ней туда зайдёт и Кремнёв, – в чём она ни сколько не сомневалась. Воодушевлённый и обрадованный Максим и вправду не заставил себя долго ждать, сорвался с места и тут же заскочил внутрь, чтобы увидеть и услышать Таню, чтобы душу ей нараспашку открыть…

Внутри они встретились глазами, взглядами пронзили и обожгли другу друга, помолчали чуть-чуть, как бы собираясь с духом и с мыслями… После чего Мезенцева холодно обратилась к Максиму:

– Ну-у-у, давайте, рассказывайте, молодой человек: что Вы задумали и чего добиваетесь? – спросила она недовольным голосом, по которому без труда можно было понять, что её терпение не безгранично. – Я просто не понимаю Вашего упрямства, честное слово. Особенно – после того, как я Вам доходчиво и по возможности честно всё в прошлые вечера объяснила. Вы слышали, что я Вам говорила и к чему призывала? Или пропустили мимо ушей? Вы способны вообще адекватно реагировать на обращения? У Вас с головой всё в порядке?

– Слышал, да, – раздирая слипшиеся от волнения губы, тихо ответил Максим, на которого было больно смотреть: до того он был мелок и жалко тогда – после двухчасового на одном месте стояния, – до того вымотался и почернел от усталости.

– Ну а зачем тогда приходите сюда опять три вечера подряд – нам жить и отдыхать мешаете? Вы что, решили поиздеваться надо мной в отместку за отказ встречаться с Вами, да? решили так меня наказать? Поймите, я не могу и не хочу обижать людей, сурово их ставить на место. Такой уж я родилась, и так меня воспитали родители. Но пользоваться этим грешно, согласитесь, пытаться чего-то добиваться от меня тупым упрямством и силой. Пожалуйста, не мучайте себя и меня, успокойтесь и возьмите себя наконец в руки. Я понимаю, что Вам очень обидно, наверное, отказ от девушки получать: это больно бьёт по психике, по самолюбию. Но я-то чем виновата, скажите? Тем разве, что не люблю Вас?…

Выговорив это всё, она подчёркнуто-серьёзно и очень внимательно взглянула на столбом стоявшего перед ней Кремнёва, пытаясь только одно понять: слышит ли он её, понимает ли, находясь в критическом состоянии? Но он, переутомившийся, не мог успокоить её, он тупо стоял и молчал как глухонемой пациент в кабинете врача – потому что не знал совершенно, что БОГИНЕ СЕРДЦА ответить. Ему и отвечать было нечего, и уходить от неё нельзя: в комнате на первом этаже его ожидали тоска, пустота, ледяной холод и скука…

– Вы почему молчите-то? не отвечаете ничего? – спросила Мезенцева через минуту, когда пауза в разговоре стала угрожающе затягиваться и тяготить её, как и состояние самого Кремнёва, мрачневшего и “сдувавшегося” на глазах. – Вы себя как чувствуете? Вам плохо, да?

-…Я люблю Вас, Таня, очень я Вас люблю, – тихий и обречённый ответ, наконец, последовал. – А плохо мне оттого, что не вижу Вас, как того очень хочу. Думаю про Вас постоянно с утра и до вечера, мысленно разговариваю с Вами – а видеть Вас не могу. Это такая ужасная пытка, знаете, – не видеть рядом любимого человека. С ума можно от неё сойти…

И в этот роковой момент почерневший и подурневший Кремнёв Юрку Агапова отчего-то вдруг вспомнил из фильма, как тот однажды, в критический для него день, вдруг взял и на колени рухнул перед не верившей в его чувства Шевелёвой прямо на улице. Вспомнил – и решил повторить тот эффектный трюк перед не верившей уже ему самому Татьяной.

– Таня! А хотите, я на колени встану, докажу Вам свою любовь?! – светлея лицом и душой, вдруг с жаром выпалил он, и в ту же секунду, не думая о последствиях, плюхнулся перед Мезенцевой на колени как дурачок – точь-в-точь как это в дурном кино было.

– Да что же это такое творится-то, а?! – испуганно шарахнулась от него Мезенцева в сторону. – Прямо идиотизм какой-то, или дурдом! Вам лечиться надо, молодой человек! Вы и впрямь с ума уже сходите!

Сказавши это громко и грозно, впервые повысив голос при разговоре, она обошла стоявшего на коленях Кремнёва с брезгливым выражением на лице и скорым шагом покинула кухню, оставив заигравшегося в любовь ухажёра один на один с собой. Чтобы он смог в уединённой тишине подумать над неподобающим своим поведением…

16

Но думать Кремнёв не стал – на кухне, по крайней мере. Он просто поднялся с колен, расстроенный, и быстро ушёл к себе в самых мрачных и тягостных чувствах. И целую неделю после этого продолжал на 3-й этаж упорно ходить и простаивать там в торце коридора по три часа каждый вечер – дожидаться Мезенцеву у кухни.

Чего было больше в том его хождении и ожидании: любви, упрямства или обиды? или тупого и бездумного подражания Юрке Агапову из картины? – Бог весть!!! Попробуй теперь разбери через столько-то лет! Но только Тани он так и не дождался: не выходила она к нему. Хотя и знала о его присутствии рядом: выглядывавшие в коридор подруги ей регулярно о том докладывали – и Оля Кощеева, и Наташа, и другие девушки с курса, жившие на этаже. Все они дружно бросились Татьяну спасать от свихнувшегося маньяка-Кремнёва…

17

Через неделю без-плодного, чрезвычайно-муторного и энерго-затратного стояния и ожидания возле блока любимой наш вымотавшийся до предела герой, наконец, понял, что не выйдет Мезенцева к нему, ни за что не выйдет. Даже если он умрёт у неё под дверью от сердечного приступа или от истощения. И надо ему поэтому идти к ней в комнату самому – если он хочет, конечно, видеть и слышать её, с ней о любви говорить, если надеется ещё до выпуска решить с ней все насущные проблемы.

Однако идти к ней в гости одному, без спросу и приглашения, было выше его сил: у него бы никогда не хватило на такое смелости, духу… Но и не идти было нельзя: он не мог, страшился расставаться с Таней на минорной ноте, или вообще просто так, как с тем же гнусом-Меркуленко, предварительно не связавшись с ней узами дружбы в Университете, не узнав её домашнего адреса и будущих планов на жизнь. Чтобы потом, когда всё утрясётся и прояснится с работой, непременно встретиться и продолжить общение…

18

И тогда ему в его зачумлённую одиночеством и неразделённой любовью голову пришла совершенно идиотская идея взять и напиться для храбрости, для куражу, как это в фильмах часто показывают, – и пойти после этого к Тане на рандеву этаким молодым разудалым ухарем, без-печным и без-шабашным, отчаянным до глупости. Пьяному-то, как говорят, ничего не страшно; пьяному и море по колено, и океан – лужа, а горы – крохотный бугорок, который перескочить в два счёта можно. Именно так интересно все выпивохи устроены; вот и Кремнёв задумал таким же “героем” искусственно стать.

Сей план был ужасен и дик по своей природе, вульгарен до крайности – правильно! – но другого-то всё равно не было в наличие: не родилось почему-то в его голове. И не было рядом надёжного друга, главное, или просто взрослого человека, кто мог бы ему посоветовать и подсказать не делать этого, не позориться, не выставлять себя перед любимой девушкой ещё и алкашом, презренным и аморальным типом, то есть, вдобавок к трусости. Напомнить, что все низости и подлости на земле совершаются именно в пьяном виде. И этому нет, и не может быть пощады и оправдания…

19

Но… “если пацан решил – то пацан и сделал”. Возбуждённый новым планом Кремнёв днём съездил в знакомый магазин на Ленинском проспекте и купил себе там в вино-водочном отделе бутылку крымского портвейна объёмом 0.7 литра. В районе семи часов вечера он выпил половину её в своей комнате, не закусив даже, смачно крякнул от удовольствия, утёр губы ладонью. После чего весёленьким пошёл на 3-й этаж: выяснять отношения с Мезенцевой.

Но даже и после марочного портвейна, крепко шибанувшего в голову, он не сразу зашёл к ней в блок: минут пять или больше того стоял и трусливо трясся под дверью, теряя остатки смелости и куража, винные пары из себя стремительно выпуская. А когда зашёл вовнутрь всё-таки – то растерялся в полутёмном крохотном коридорчике блока, не зная, куда ему дальше идти: стучатся в правую дверь, или же в левую…

За стеклянной правой дверью слышалась лёгкая музыка радио и горел тусклый от настольной лампы свет. Кто-то сидел за столом и работал. Левая же комната была ярко освещена люстрой, там слышались женские голоса. Туда-то и постучал почти уже протрезвевший от страха Кремнёв, и услышал в ответ: «Войдите».

Он, дёрнув за ручку, толкнул от себя дверь и оказался внутри хорошо освещённой комнаты с двумя застланными кроватями, за столом которой сидели друг напротив друга Мезенцева с Кощеевой. Они ужинали, кушали рис с курицей, как успел разглядеть Максим, и очень удивились его визиту, отложили в сторону еду…

Увидев его на пороге, Таня выскочила из-за стола и выбежала в коридор блока, уводя его за собой и закрыв поплотней дверь комнаты, чтобы не мешать Оле. После этого они остались вдвоём на маленьком пяточке 3-метрового блочного коридора, стояли почти вплотную друг к другу, чувствовали дыхание каждого и жар молодых тел. К тому же, их никто не видел уже и не слышал: идеальная обстановка для влюблённых пар, для решения главных в жизни вопросов. Да и Таня была прелесть как хороша в узких тренировочных рейтузах и лёгкой трикотажной кофточке, через которую проглядывали её богатые телеса, от которых невозможно было глаз оторвать – и, одновременно, не возбудиться…

– Ну зачем Вы опять пришли? – спросила Мезенцева с укором, глядя в упор на Максима своими искрящимися, чарующими глазами, не имеющими грязи и глубины, что обещали будущему суженному её море страсти, любви и ласки. И по нежному её голосу можно было судить, так Кремнёву показалось, во всяком случае, что она не сильно-то и расстроена его очередным приходом, не взбешена. Скорее наоборот: показалось, что она ждала визита…

Максиму бы после этого, по-хорошему если, по-взрослому и по-мужски, надо было сгрести в объятьях стоявшую рядом с ним и томно вздыхающую БОГИНЮ СЕРДЦА – сочную, сладкую и наливную, до одури спелую и желанную как созревший диковинный фрукт! – крепко-крепко стиснуть её до хруста и боли в костях, прижать к себе как добычу или как ту же наложницу! После чего осыпать её с головы и до ног жаркими ласками и поцелуями – страстными, дикими, бурными, пощады не знающими и меры! А потом схватить одурманенную деву за руку и немедленно увести к себе, пока разум её отдыхал, уступив место похоти и инстинктам. И там, в своей холостяцкой комнате, дать полную волю чувствам, копившимся много лет. И ей, и ему самому, двум созревшим молодым людям, это было бы только на пользу, пошло бы только в плюс – потому что разом решило бы все проблемы, все прежние затруднения и неловкости…

Но он не сделал этого, мальчик зелёный и не целованный, неопытный в любовных дела человек. Вместо объятий и поцелуев, самых полезных и нужных в такие интимные минуты, он начал опять стоять и канючить по-детски, рассказывать Мезенцевой о своей неземной любви. И этой пустопорожней и утомительной болтовнёй он как бы пытался заместить то, что надо, что правильнее было бы делать ему не языком, а руками.

– Я люблю Вас, Таня, очень я Вас люблю! – затараторил он быстро-быстро, дыша ей перегаром в лицо. – И не могу без Вас жить, поверьте и посочувствуйте!

– Вы что, пьяны? – чуть поморщилась Мезенцева, отворачиваясь и отодвигаясь от гостя.

– Да, пьян, – честно признался Максим. – Но пьян потому, что трезвым бы я к Вам ни в жизнь не зашёл, вероятно: так и стоял бы у кухни столбом, пока не умер. Я робею в Вашем присутствии, Танечка, как ребёнок теряюсь и трушу! Не знаю даже – почему…

И дальше, вместо того, чтобы красавицу-Мезенцеву (которая сама к нему вышла и не ушла пока) молча прижать к груди – для начала – и нежно по головке погладить: приблизить этим и успокоить хотя бы, приучить к себе, – он начал ей сдуру историю их первой встречи рассказывать, случившуюся летом 2-го курса. Принялся плести, дурачок, дрожавшим от волнения голосом, как она пришла тогда с подружкой в читалку на первом этаже ФДСа, и как он был очарован ей и её красотой, её статью и поведением. Рассказал даже, чудак-человек, про косу её огромную и тяжёлую за спиной и про светло-серую футболку с короткими рукавами и с янтарными пуговицами на груди, в какую Таня тогда была одета и которая очень ему понравилась и запомнилась… И чем больше он говорил, предавался воспоминаниям и ретроспекциям – тем скучнее и нетерпеливее делалось лицо БОГИНИ, которую совсем не устраивала эта его болтовня: от неё настроение девушки резко портилось и уши вяли…

Максим это заметил: что Мезенцева почти не слушает его, стоит и нетерпеливо морщится от его слов и под ноги себе смотрит – ждёт, чтобы быстрее уйти и прекратить истязание, в которое превратился душевный стриптиз гостя. Ему это стало очень обидно, ясное дело, что были не интересны, не любы Тане его искромётные монологи, в которые он вкладывался от души… И он расстроено спросил её напрямик:

– Вам что, не интересно со мной общаться? Вам ужинать надо идти, доедать свою курицу?

– Да-а-а, надо, – скривившись в ядовитой ухмылке, холодно ответила Таня, резко подняв голову и с вызовом взглянув на дерзкого ухажёра, начавшего уже хамить.

– Ну, идите тогда: я Вас не держу.

– Спасибо за разрешение: я конечно же пойду, – послышалось в ответ насмешливое.

После чего посуровевшая Мезенцева развернулась решительно и быстро, зашла в свою комнату и захлопнула за собою дверь. А раздосадованный и обозлённый Максим пошёл к себе вниз, по дороге метая громы и молнии…

20

Свою фатальную ошибку он понял быстро, как только к себе вернулся, успокоился и протрезвел. Понял, что разговаривать ему, малахольному, с Мезенцевой надо меньше, а то и вообще прекращать, – ибо всё уже сказано и пересказано давным-давно: к чему по-стариковски топтаться на месте и из пустого в порожнее переливать! Глупо и гибельно это – забалтывать и девальвировать чувства, снижать себестоимость их! Надо не трусить, если только он хочет добиться победы, а начинать действовать решительно и волево: в поцелуи и ласки превращать слова, от которых нет никакого прока. Слова им обоим уже вредят, не оборачиваясь делами.

А ведь сегодня для этого – для настоящих любовных дел – была по сути идеальная возможность и обстановка, как ему это виделось и представлялось весь вечер, очумело метавшемуся на койке, – возможность, которую он по молодости упустил, по какой-то детской неопытности и наивности. Вот же дурила!!!

Но ничего-ничего! – он завтра всё наверстает с лихвой, потому что не станет больше рядом стоять и скулить. Хватит ему оскоплённого евнуха из себя строить, импотента законченного, хватит!!!…

21

Утром следующего дня, когда было воскресенье по календарю и все студенты и аспиранты Московского Университета были традиционно дома, он вскочил в восемь ровно, словно ошпаренный, и сразу же побежал в душ мыться – холодной водой дурь и блажь с души и тела смывать, накопившуюся нервозность с усталостью вперемешку… Помывшись, он оделся и расчесался наскоро, и хотел уже было к Мезенцевой идти… но потом, подумав, достал ополовиненную вчера бутылку портвейна и залпом осушил её, не оставив в запас ни капли… И только после этого, заметно повеселев и удаль внутри почувствовав, он пошёл опять на 3-й этаж – реализовывать намеченный с вечера план по воплощению пустопорожних слов в дела любовные, настоящие.

Подойдя к 319 блоку быстрым шагом, он, набрав полную грудь воздуха как перед погружением в бездну, решительно толкнул дверь и оказался в маленьком коридорчике, в котором с Мезенцевой вчера стоял и рассыпался бисером. Не задерживаясь и не думая о последствиях, он прошёл дальше и так же решительно дёрнул за ручку левой стеклянной двери, открыл её и зашёл уже в саму комнату Тани, испытывая жар по телу.

Когда Максим зашёл внутрь, то увидел следующую картину. Девушки только-только ещё проснулись, по-видимому, и даже не успели умыться. Одетая в домашний халат Оля стояла и заправляла постель. Таня же в этот момент, на которой была лишь ночная батистовая рубашка, сидела на стуле возле стола и вязала что-то, заложив ногу на ногу. Что вязала? – было не разобрать: вязание было в самом начале.

Увидев незваного гостя в такую-то рань – да какого! – девушки переглянулись и неприятно поморщились обе. И потом демонстративно отвернулись от вошедшего и продолжили прерванные дела, будто и не замечая застывшего на пороге Кремнёва… Но находящегося подшофе Максима это не сильно смутило, и он, реализуя намеченный план, обратился сразу же к Оле.

– Оля, – решительно сказал он ей голосом, не терпящим возражений. – Оставьте нас с Таней вдвоём, пожалуйста: мне нужно с ней поговорить…

В комнате после этого воцарилась полная тишина, что даже тиканье маленького будильника на столе было слышно. Оторвавшаяся от застилки постели Оля замерла в нерешительности, соображая, исполнять ей приказ или нет… Подумав, она решила всё-таки выйти из комнаты, чем сильно расстроила Мезенцеву, которая подняла голову, укоризненно посмотрела на уходящую в коридор подругу и произнесла с тоской:

– Оля! Ну я же тебя просила.

Но Кощеева не послушала её и не остановилась: по просьбе гостя вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь. Но далеко не ушла, встала рядом, чтобы слышать всё, что будет происходить внутри и в случае чего броситься Тане на помощь.

Когда она ушла, Кремнёв сделал пару шагов вперёд и вплотную подошёл к сидящей на стуле Мезенцевой, которая продолжала вязать и не поднимала голову – только лишь морщилась демонстративно открыто, выказывая явное неудовольствие вторичным приходом Кремнёва.

Максим замер рядом, не зная, что делать дальше и как напряжённое положение в свою сторону повернуть. Он-то дома рассчитывал и надеялся, что Таня стоя встретит его, как и вчера поднимется ему навстречу. И ему будет удобно обнять её и прижать к себе, после чего прошептать ей на ухо что-то особенно нежное и душещипательное… Но Таня сидела с низко-опущенной головой и активно перебирала спицами, будто бы и не замечая его, – и подобраться к ней было сложно в таком-то её положении, чтобы осуществить свой план. Вот Максим и стоял столбом и дурел, нависнув грозовой туей над полураздетой девушкой, любуясь обнажёнными плечами её, руками, шеей и, особенно, пухлой девичьей грудью, которую почти не скрывала белая батистовая рубашка с глубоким вырезом впереди: через него, через вырез даже и соски Тани просматривались.

Высокая и упругая грудь Мезенцевой была прекрасна, ещё не тронутая мужскими руками, как прекрасны были и округлые бёдра её, хорошо различимые через тонкую ткань материи. Максим невольно залюбовался ими, как и самой БОГИНЕЙ своей, которую он впервые полураздетой видел.

Он слишком долго, по-видимому, это всё делал: молча стоял и разглядывал Мезенцеву с высоты роста, откровенно любовался и восторгался ей, её изумительной красоты телесами, от которых сами собой текли изо рта слюни, – что Таня не выдержала его загоревшегося похотью взгляда, показавшегося пошлым и отвратительным ей, – и взорвалась возмущением. Нервно отложив вязание, она резко подняла голову вверх, обдала стоявшего над ней Максима презрительно-огненным взглядом, после чего произнесла негодующе-громко:

– Ну-у-у, долго Вы ещё будете стоять и молча пялиться на меня, жевать сопли?! Может, прикажите мне ещё и совсем раздеться, последнюю рубашку снять, а потом ещё и Вас раздеть и положить в койку? А самой рядом лечь и на Вас забраться? – иначе Вы не отелитесь!… Что же Вы за человек-то такой, не пойму?! Вроде бы мужик по виду, в брюках ходите как все, – а ведёте себя как баба уже который год, что и смотреть на Вас со стороны и больно, и тошно! Вы думаете, я не замечала, как Вы за мной несколько лет следили, высматривали меня везде, где только можно?! Как сидели в читалках сзади и прожигали мне взглядами спину?! – ну как маленький ребёнок прямо, сынок-сосунок!

– А я всё ждала, всё надеялась, дурочка, от Вас хоть какого-то действия и поступка, достойного мужика! Ну, вот, думала, сейчас осмелится, парень, – и подойдёт, предложит с ним познакомиться и подружиться! Но нет, какой там! Вы всё ходили и ходили за мной слюнявым телёнком – и не мычали, и не телились аж до 5-го курса! только настроение портили! Год назад Вы всё-таки осмелились подойти и напротив меня сесть в читальном зале стекляшки. Ну, думала, всё – наконец-то созрел мой малец и набрался силы. Я даже тогда обрадовалась, помнится, и поругала себя за издёвки над Вами и нетерпение… Но сделала это напрасно, как оказалось: Вы ко мне так и не подошли, в итоге, не осмелились, не решились. Только смутили меня опять и растревожили, сбили с рабочего ритма. Зачем Вы только садились-то тогда рядом со мной, не пойму?! чего этим хотели добиться?! Поиграться решили моими чувствами, да?! а заодно и своё самолюбье потешить?!… Поигрались и потешили – спасибо Вам: я надолго тот Ваш урок запомнила… Тогда-то я и решила, что Вы – пустозвон и мямля, баба настоящая – не мужик. И ждать и надеяться на Вас нечего. Вы и теперь себя как баба ведёте, что тошно на Вас смотреть. Уходите прочь с глаз долой: я больше не могу Вас спокойно видеть!

Выпалив свой монолог на одном дыхании и без запинки почти, без пауз: долго она его, видать, вынашивала в себе и по многу раз прокручивала мысленно, – Таня опустила голову на грудь и опять взяла в руки спицы, намереваясь продолжить дальше вязание, – но уязвлённый и возбуждённый Кремнёв не позволил ей этого сделать.

Нагнувшись, он попытался схватить Мезенцеву за руки, поднять со стула и притянуть к себе – чтобы потом вцепиться в неё губами. Но сделать этого не сумел: Таня стала отчаянно сопротивляться, а девушкой она была крепкой и сильной.

– Убери свои руки, – отчаянно говорила она, вырываясь. – Иначе я тебя сейчас насквозь проколю!

Сказавши это, она и вправду кольнула спицей левую кисть Кремнёва с внешней её стороны. Но сделала это не больно, не по-настоящему, а скорее так, для острастки. Однако заметив, как перекосилось гримасой лицо “насильника”, она испуганно отдёрнула руку со спицей в сторону, чтобы не наделать беды. А всё потому, что была доброй девушкой по натуре – не кровожадной ведьмой, не феминисткой-мужененавистницей, – и калечить Кремнёва не хотела совсем: понимала, что он не извращенец и не маньяк, а просто слабый и глупый парень. И все действия его и поступки – от слабости и от глупости, не по злобе…

Неизвестно, чем бы закончилась так их возня “мышиная”, почти что детская, – но только в комнату в этот момент вбежала возбуждённая Оля, стоявшая под дверью и всё слово в слово слышавшая, что творилось внутри.

– Прекратите немедленно! Слышите! – прекратите! – грозно сказала она, с ненавистью смотря на Кремнёва и готовая на помощь подруге броситься с кулаками. – Уходите отсюда и больше не приходите к нам! Мы не хотим Вас видеть! Уходите!…

Окрик Кощеевой отрезвил и остановил Максима, подействовал на него как удар хлыста действует на взбесившееся животное. Он как-то сразу обмяк, опомнился и пришёл в себя. Потом развернулся стыдливо и виновато, и вышел вон, лишь тихо пролепетав на пороге:

– Простите…

22

Вернувшись к себе и окончательно протрезвев к полудню, наш запутавшийся и оскандалившийся герой понял куриным умишком, остро почувствовал ноющим сердцем своим и разбуженной совестью, что совершил что-то крайне-постыдное и ужасное утром в отношении Мезенцевой, настоящего ангела во плоти, БОГИНИ СЕРДЦА. И за это его паскудство ему нет и не будет прощенья никогда и ни за что на свете. Ведь он, сам того не желая, обидел и унизил её, идиот, совершил насилие. Да какое! – если она, терпеливая, выдержанная и воспитанная до этого, высочайшего качества человек, так взорвалась и разгневалась от его совершенно дикого и недостойного поведения, что спицей уколоть его захотела в порыве злости, сделать ему больно. Если уж даже Оля Кощеева – добрейшая, скромнейшая и тишайшая девушка! – так ощетинилась на него и так ополчилась грозно, как львица. Да-а-а, наделал он дел – спьяну-то и от тоски! В ближайшее время надо будет как-то загладить вину, хотя бы частично, – если он хочет, конечно же, и дальше оставаться порядочным человеком: и в своих собственных глазах, и в глазах двух замечательных девушек, Тани и Оли.

Что ему для этого потребуется предпринять? – он придумал быстро: решение само на ум пришло, будто бы Господом Богом ниспосланное, радикальное, надо сказать, решение, отчаянное до крайности. Его-то он и воплотил в действие во вторник днём, но до этого в понедельник вечером, перед очередной тренировкой, он заскочил в Гуманитарный корпус в районе 17-ти часов и внимательно изучил там расписание занятий группы Мезенцевой; увидел, что в ближайший вторник второй парой у неё будет семинар по истмату. Максима это вполне устраивало – уединённая аудитория в стекляшке и полуденное время с одиннадцати и до часу. Вот в начале первого он и нацелился прийти во вторник на факультет и всё там как надо решить – чтобы смыть с почерневшей от горя души пятно стыда и позора…

23

Во вторник он проснулся в районе 9-ти утра каким-то по-особому возвышенным и возбуждённым, тщательно помылся в душе по обыкновению, новые вещи достал и приготовил, быстро сбегал в столовую в соседнюю зону «В» и позавтракал наскоро, без аппетита. А сам всю дорогу про план свой думал, который не выходил из головы и казался ему оптимальным решением, или реальной платой за учинённую в воскресенье мерзость.

После завтрака он ещё около часа провалялся на койке, силы копил и с мыслями собирался, уточнял и раскладывал в голове последние мелочи и детали; после чего решительно встал и оделся, и направился в гуманитарный корпус бодрым широким шагом – у Мезенцевой прощение просить, извиняться за позавчерашнее поведение.

В стекляшке он поднялся на нужный этаж ровно в полдень, когда только-только прозвенел звонок о начале второго часа второй пары, и все студенты разбрелись по залам и комнатам, дружно расселись по партам, чтобы продолжать занятия. Передохнув у окна и машинально поправив одежду и волосы, по длинному коридору он прошёл к нужной аудитории, где занималась его БОГИНЯ, изучала исторический материализм, остановился у двери, прислушался… Мужской голос за дверью что-то заунывное вещал про Маркса и его учение, и больше не слышалось ничего: за дверью было тихо.

«Ну что, – нервно подумал Максим, пытаясь унять дрожь по всему телу. – Сейчас зайду и попрошу преподавателя прерваться и разрешить мне сделать объявление. Потом Таню в комнате найду и подойду к ней. Надеюсь, что она будет на месте, что не станет прогуливать семинар. Она вообще у меня не прогульщица…»

Подумав так и ещё раз прокрутив в голове весь алгоритм действий, он распахнул настежь дверь и нервно заскочил в аудиторию, которая, как успел заметить Кремнёв, была забита битком студентами-четверокурсниками. А Мезенцева – о, чудо! – сидела за первым столом ближнего к входу ряда: её не надо было ходить и искать…

– Добрый день, – сделав пару шагов вперёд, решительно обратился Кремнёв к преподавателю, которого помнил по прошлому году ещё, по своим семинарам. – Разрешите мне сделать объявление?

– Через 40 минут кончится семинар – тогда и сделаете, – недовольно произнёс преподаватель, которому не понравилось, что его прервали на полуслове. – А сейчас покиньте аудиторию.

– Нет, извините, но мне сейчас надо, – ответил Максим, после чего, не обращая внимания на скривившегося доцента-философа, подошёл к столу Мезенцевой, прямо и просто взглянул на неё и произнёс громко, чтобы все слышали: – Таня! Я хочу сказать, что очень люблю Вас и всегда любить буду.

После этих слов Максим видел, как восторженно посмотрела на него вытянувшаяся на стуле Мезенцева, а Оля Кощеева, сидевшая рядом, обхватила голову руками и в ужасе плюхнула её на стол, чтобы не выдавать бурных чувств и эмоций, что её тогда охватили. И, надо признаться, не её одну. Вся аудитория громко загоготала и пришла в движение, все 30-ть пар смеющихся студенческих глаз дико уставились на Кремнёва – виновника весеннего торжества, больше на умалишённого чудака похожего…

Но ему уже не было до них до всех никакого дела: он выполнил, что хотел, и этим сильно облегчил совесть свою и душу, снял грех с души. После чего, ещё раз взглянув на светящуюся счастьем Таню, он развернулся и пошёл на выход, успев даже сказать закрывшему лицо руками преподавателю:

– Извините…

Выйдя в пустой коридор стекляшки, где не наблюдалось ни единой живой души и было тихо, спокойно и торжественно на удивление, празднично даже – ведь стремительно надвигалась весна с её буйством красок, звуков и света! – Максим устало побрёл на улицу медленным шагом, чувствуя, как с плеч его свалился огромной тяжести груз, давивший и мучивший его весь последний учебный год нещадно, поедавший его молодое нутро как туберкулёз или раковая опухоль та же… А теперь на душе его стало легко и светло как после удачно-проведённой операции в клинике, сердечная боль куда-то пропала вместе с паникой и пессимизмом, уступив место тихой радости, покою и тайной гордости за себя, паренька мечтательного и блаженного в обычные дни, покладистого и уступчивого – это правда, – но отчаянного и решительного в нужную минуту.

Он шёл и гордился собой, светился весь изнутри лихостью, самодовольством и гордостью превеликой – потому что наконец объяснился Тане в любви, и сделал это по-настоящему, по-мужски: открыто, мужественно и честно то есть, а не так как раньше – исподтишка, чтобы никто не видел и не слышал! И этим отчаянным объяснением он полностью загладил вину перед ней, как и недостойное своё недавнее поведение…

Ну а дальше… дальше пусть всё будет как будет. Дальше пусть думает и решает уже Господь про его и Татьяны будущее: Ему, Творцу, Провидцу и Вседержителю, это будет делать куда проще и легче, вернее, разумнее и надёжнее со всех сторон…

24

Вернулся Кремнёв домой в зону «Ж» после этого знакового события не сразу: часа два ещё бродил в одиночестве по территории МГУ, наслаждался окружающей красотой напоследок и приходил в себя после всего пережитого и перечувствованного, проветривал перегретые последними событиями мозги; а попутно автоматически вырабатывал план своей собственной жизни, которая назойливо наступала по всем фронтам и не позволяла расслабиться и успокоиться полностью – упорно притягивала внимание, энергию, силы…

Гуляя и дыша свежим воздухом на дивных университетских аллеях сказочной красоты, любуясь величественным Главным зданием из-за деревьев и слушая звонкие трели и щебетания любвеобильных птиц, он приходил к печальному для себя выводу, что заигрался он на 5-м курсе в любовь… и заигрался крепко. Так заигрался, что Мезенцевой осточертел. Ещё чуть-чуть, и она волком бы от одного его вида взвыла.

Нельзя так, нельзя! – до пыток девушки опускаться, мучить собою её, заставлять по щелям и укромным углам прятаться, планы и привычки свои менять бытовые! Любовь – не пытка и не мука, не терзание и не истязание, а настоящий ПРАЗДНИК души и сердца любимого человека, ПРАЗДНИК светлый, величественный и духоподъёмный, прекрасный как весеннее небо и буйное солнце над головой! Так Таня однажды ему говорила – и была права. В этом с ней не поспоришь, не подискутируешь! Любовь не требуют настоящие мужики, не выпрашивают и не вымаливают на коленях, хвостом за дамой сердца не ходят наподобие комнатной собачонки: бред это всё, пошлые выдумки бездарных сценаристов и режиссёров, патентованных жуликов и мудаков! Они, мужики, любовь дарят любимым своим как с драгоценностями сундуки, чтобы сделать любимых счастливыми и духовно-богатыми!…

А что он, Кремнёв Максим Александрович, без пяти минут профессиональный историк, может БОГИНЕ своей в данный момент подарить кроме пессимизма, нытья и соплей, и слов дурацких, пустопорожних? Ни-че-го!!! Ровным счётом! Потому что пока у него и гроша ломаного за душой не имеется, не говоря про что посущественнее и посерьёзнее!!! И неизвестно, будет ли когда!… Вот отсюда и все его проблемы и беды проистекают!

Через три месяца он оканчивает Университет – так?! Так! И что дальше?! А дальше у него не будет впереди ничего, как у тех же сокурсников-москвичей: ни собственного угла, ни друзей, ни высокопоставленных родителей, ни работы. Одна сплошная пустота, маята, неопределённость и головная боль, одни бытовые неприятности и потуги! Он даже и прописаться будет вынужден опять у родителей в Рязанской области – смехота! – то есть оплёванным доходягой вернуться к тому истоку, с которого он и начал когда-то свой самостоятельный жизненный путь, когда с гордостью и надеждой великой в красавицу-Москву уезжал на учёбу.

Да, пока он ещё москвич – это так, прописан пока что в общаге! Однако ж пройдёт три коротеньких месяца по времени, и в столице он, новоиспечённый выпускник МГУ, будет уже никто – обыкновенный командировочный ветрогон-прихлебатель, случайный и не обязательный человек, каких в Москве миллионы по проспектам и вокзалам шляются, зубами щёлкают от зависти и обиды к коренному местному населению, у которого тут всё, а у них – ничего… И он будет щёлкать вместе с другими, никуда не денется – не барин и не блатной пацан; и ему надо будет всё начинать с нуля, как и остальным иногородним гражданам, что живут и работают тут по лимиту, на птичьих правах фактически, и перед каждой гнидою кланяются и унижаются, перед каждым столбом. Вот и ему за жильё и прописку предстоит нешуточная борьба – те же поклоны, кривляния и унижения, обивание кабинетов, лестниц и этажей, пьянки-гулянки с напыщенными ничтожествами! Это ему-то – не последнему выпускнику истфака с наивысшим историческим образованием, которому многие чопорные бездари и неучи-москвичи позавидовали бы тайно, а то и явно.

Пять лет назад ему повезло с жильём, сказочно подфартило, если начистоту, и это было сродни чуду: в переполненной людьми Москве жильё ему без-платно, в качестве поощрения за успешно-сданные вступительные экзамены, предоставил Университет во временное пользование как своему студенту. Теперь же про фарт и чудо надо будет забыть навсегда. И социальный фундамент в виде столичного собственного угла ему предстоит закладывать уже самостоятельно, без минимальной господдержки и помощи посторонних людей: друзей, родителей, родственников и знакомых… А получится ли у него здесь, в столице быстро жилищный вопрос решить, наитруднейший во все времена, крайне-запутанный, тёмный и криминальный, сумеет ли он выпросить-выбить у власти свой собственный угол в без-срочное и постоянное пользование, чтобы стать наконец москвичом? – Бог весть! Всё это было словно в густом тумане в апреле, мае и даже ещё и в июне, накануне выпуска, представляете! – развеивать который не очень-то и хотелось ему, сугубому мечтателю-идеалисту Кремнёву Максиму Александровичу, до последнего дня по сути продолжавшему трусливо и малодушно за могучие университетские стены прятаться, за иллюзию любви. Он знал, безусловно, что скоро он лишится всего этого – защиты внешней и подпитки внутренней, тех же преподавателей и друзей, – и останется совсем один в этом холодном, диком и бездушном мiре, как та же “одинокая сосна” Михаила Лермонтова. Оттого и страшно было ему в ближайшее будущее заглядывать, не обещавшее светлым и безмятежным быть, обещавшее как раз обратное: одни сплошные невзгоды, мытарства и неприятности… Вот он и тянул рязину, и откладывал мысли о послеуниверситетском одиноком и неприкаянном будущем на потом, как страус голову в песок поглубже прятал и прятал, чтобы не портить суровой и болезненной правдой жизни и надвигавшимися в сентябре страстями оставшиеся университетские деньки, и без того стремительно утекавшие.

Поэтому-то, повторим с грустью, он даже и приблизительно ещё не знал последней студенческой весной, с чего ему надобно будет начинать, куда и к кому идти, когда он осенью вернётся в Москву в качестве командированного калужского МНСа: голова его другим весь 5-й курс была занята и забита…

И получается, что напрасно, что пустяками и глупостями он тешил и изводил себя последний учебный год – самый, может быть, важный в жизни любого студента, самый ответственный и судьбоносный! Это когда его оборотистые сокурсники и сожители по общаге занимались ДЕЛОМ: крутились, как белки в колесе, наводили мосты и стрелки, обзаводились связями, блатные и халявные места искали повсюду, тех же москвичек с квартирами и прописками, а не иногородних барышень, от которых толку чуть… А он, дурачок малахольный, кретин или большой ребёнок, в это же самое время терзался-маялся любовной хандрой да идиотские фильмы смотрел двух выживших из ума евреев. Сиречь полностью заслонял ЛЮБОВЬЮ наиважнейший и наипервейший для себя вопрос – вопрос работы, жилья и прописки. На чём, между прочим, ЛЮБОВЬ и держится и стоит испокон веков как скала, и без чего она угасает, ещё и не начавшись даже, или вдребезги разбивается о бытовые неурядицы и проблемы. Это же очевидно! Достойным девушкам богатых женихов подавай с деньгами, связями и перспективой. Им не нужны и даром нищие идеалисты-мечтатели, мечтающие о любви в шалаше у чёрта на куличках!

И чего удивляться теперь, и сокрушаться одновременно, что доподлинно в его молодой судьбе было известно лишь одно: что станет он по сути столичным бомжом уже этим летом – со всеми вытекающими из данного дикого статуса печальными, а то и вовсе трагическими последствиями…

25

«Ну и какого тогда х…ра ты, неоперившийся и неопределившийся выпускник без будущего, мотаешься каждый Божий день к Тане, голову морочишь ей, треплешь нервы, плетёшь что-то надоедливое и невразумительное как ребёнок маленький, насмотревшись идиотских фильмов?! Чего пытаешься от неё, бедняжки, добиться, какого рожна, подумай и реши сначала?! – раз за разом ядовито спрашивал он сам себя во время той памятной для него прогулки. – Ты хочешь замуж её позвать, да? А вдруг она возьмёт и согласится! Прикинь такой вариант, пусть самый что ни наесть фантастический и нереальный… И что тогда будешь делать с ней, молодой женой, куда её приведёшь? – ответь сам себе, Максим, но только твёрдо и быстро… Жильё будешь с ней снимать в Москве? Ладно, пусть так: некоторые молодожёны снимают от безысходности. А где, у кого, и сколько времени, главное, это собираешься делать – мыкаться по чужим углам? Пока сам тут обоснуешься и комнату в коммуналке получишь, да? А когда? и от какого предприятия?… Ты ведь даже и место работы ещё не выбрал, жених недоделанный, желторотый, где планируешь в будущем трудоустроиться и жильё получить: ни разу ты не подумал об этом, ни разу! Почему? – хорошо понятно и объяснимо. Потому что тебе ещё надо будет уволиться как-то с калужской левой конторы, какой-то приемлемый вариант ухода придумать, чтобы отпустили тебя, чудака, по-хорошему тамошние начальники – без ругани и скандала, и карательных мер. Бог весть, как там всё у тебя осенью сложится, на сколько затянется сей процесс. Хорошо, если б быстро и гладко это произошло. Хочется верить и надеяться… И только после этого тебе надо будет начинать про московскую работу думать, все силы и время на это перевести и направить, только после этого – не раньше. По столичным конторам тебе предстоит побегать не один день, где лимиту принимают, и у кадровиков с пристрастием узнавать, где тебя в принципе смогут взять, с дипломом-то МГУ, и на какую специальность. Про жильё там подробно всё расспросить: как его побыстрей получить, и что для этого конкретно надо сделать. За несколько месяцев, по крайней мере, его не получишь точно: на это могут годы уйти! Настраивайся, Макс, на это…»

«Итак, с тобой, дружок, всё понятно, планы твои ясны. Хозяин – барин! А с Таней как? Захочет ли она, подумай, разделить твою нервотрёпку и поддержать тебя, пусть только гипотетически? Согласится ли по съёмным квартирам годами мотаться, комнату в коммуналке полжизни ждать? И дождётся ли?… А если этого не случится вообще, не дай Бог: не сбудутся твои мечты-надежды на собственное жильё в Москве, не хватит у тебя на это ни сил, ни способностей, допустим? – что тогда станешь делать и супруге своей, издёрганной ожиданием, говорить, как перед ней оправдываться и какие предлагать варианты и перспективы? К родителям её повезёшь, оплёванным великовозрастным неудачником в захолустный Касимов вернёшься?! – как дурачок Жигинас?! Да ещё и в свою убогую двушку? – ибо отдельной квартиры вам там некому будет выбивать: батюшка твой на подобное не способен. Вернёшься – и будешь историю в школе до старости преподавать дебильным, сопливым детишкам и спиваться от горя и скуки?… И снова риторический вопрос возникает: а захочет ли барыня-Мезенцева такой печальной судьбы? – с тобой, мудаком, по белу свету мотаться. Нужен ли, приятен ли будет ей, амбициозной и самолюбивой даме из богатой семьи, твой провинциальный Касимов в итоге и слабый муж-неудачник в придачу?!… Ответ однозначный: и даром не нужен!!! Такой ты не будешь нужен даже и сам себе!…»

«Дурак ты, Максимка, дурак!!! – а по-другому и не скажешь, уж извини. Разве ж такие вещи так делаются?! Ты сначала обоснуйся тут, в Москве, капитально, жильё законное получи, разберись с собой и с работой: выясни, наконец, что тебе в жизни надобно кроме Истории, к чему твоя душа лежит, к чему тянется и чего просит. А потом уж и предлагай красавице и умнице-Тане руку и сердце, добивайся её со всей силой и страстью души, и одновременно предлагай перспективу: чтобы поверила она тебе, чтобы за тобой пошла с превеликой радостью и гордостью как за МУЖИКОМ и ЛИДЕРОМ, СВЕТИЛЬНИКОМ БОЖЬИМ. А если нет пока у тебя такой бытовой основы и перспективы, и душевной страсти, тем паче, – один живи и борись, выбивайся из грязи в князи, не втягивай девушку в нищету, не предлагай ей рай бомжовый, шалашный, какой предлагают обычно чахоточные поэты. Бомжи не женятся и не создают семей, пойми. Они – изгои и пустоцветы, люмпены. Это ж и первокласснику очевидно и ясно как дважды два! Только тебе, дурачку, почему-то не ясно!… Ты, Максимка, – большой идиот, согласись! Потому что будущие проблемы и неурядицы на неё хочешь свалить ещё до свадьбы, на суженую свою, за бабью юбку мечтаешь надёжно спрятаться: признайся честно! Чтобы не одному из дерьма выбираться, а вместе с ней. Мечтаешь, чтобы она, за отсутствием друзей, помогала прокладывать тебе дорогу к счастью. Нет, правильно она бабою тебя обозвала: ты баба и есть! И ведёшь себя чисто по-бабьи…»

«Ты ещё сопли перед ней распусти, приди и поплачься, дурень, что бросили тебя друзья на произвол судьбы, предали все и забыли. И тебе от этого плохо, грустно и обидно до слёз, одному в Москве оставаться страшно. Расскажи, что работа тебе будущая не нравится, как и сама профессия историка, которую ты намерен в будущем поменять. А на что? – пока ещё не решил, мол, пока в поиске… Ну и зачем ей, степенной и солидной девушке, надобно всё это знать? – эти твои будущие метания и неустройства? Ей тихую и спокойную жизнь подавай, осмысленную, ясную и понятную. Как, впрочем, и всякой нормальной и разумной женщине с образованием. Она, поди, после Университета тоже за Москву зацепиться захочет – чтобы не ехать по распределению в Тмутаракань и не гнить там заживо. Вот и выйдет в итоге замуж за москвича с перспективой роста. Ты-то ей, рвань рязанская, подзаборная, зачем? Особенно – такой неудельный и неустроенный, да ещё и со всеми своими страхами и сомнениями… Остановись, остановись, Максим, пока это ещё не поздно сделать. Не дли печаль далее и не рви сердце себе самому и любимой девушке, которая подобной участи не заслужила никак и ничем… Разберись сначала с собой и своими проблемами, разберись, а потом уже и приходи к ней с предложением руки и сердца. Героем приходи – не слюнявым нытиком, не неудачником. Тогда и отказа тебе не будет…»

26

Вернувшись домой после этого, Кремнёв устало плюхнулся на кровать в надежде поспать чуть-чуть, чтобы восстановить силы. Но через час-полтора вскочил, одержимый новой идеей, оделся опять, вышел на улицу и поехал на 130 автобусе на Черемушкинский рынок столицы, давно и хорошо знакомый ему (рядом с рынком располагался известный на всю Москву магазин Академкнига, откуда не вылезали студенты). Там, на рынке, он купил букет из пяти белых кал, красиво обёрнутых и упакованных продавцами, привёз эти калы в общагу и в районе 9-ти часов вечера понёс их на третий этаж – чтобы тайно вручить их Тане.

Подойдя к 319 блоку тихим и осторожным шагом, он задумался на мгновенье и замер. Мелькнула вначале идея внутрь зайти и положить их Мезенцевой под дверь прямо. Но он к счастью быстро забраковал эту мысль, боясь, что Таня услышит скрип и выйдет ему навстречу. А этого Максиму уже категорически не хотелось делать – с БОГИНЕЙ СЕРДЦА встречаться и объясняться натужно, как пацану, в очередной раз стоять перед ней навытяжку идиотом полным и сопли жевать, переливать из пустого в порожнее. Гуляя днём по аллеям, он уже принял для себя твёрдое и окончательное решение больше не делать подобного – не позорить себя и её, и не оставлять, что гораздо важней, в сердце любимой и милой девушки на будущее недобрую по себе память.

А купленные калы он тогда засунул за ручку наружной двери – и всё. После чего он с облегчением покинул третий этаж зоны «Ж», – и больше он Мезенцеву с той поры на пятом последнем курсе ни разу не встретил…

27

А у БОГИНИ его в это же самое время почти – момент закладки кал – происходил задушевный разговор с Кощеевой Олей в комнате, где девушки за столом после ужина обсуждали дневную выходку Кремнёва в Учебном корпусе, когда он в их группу прямо на семинар ввалился и публично заявил о своей любви.

– Может, зря ты его от себя так решительно целый год отталкиваешь-то, Тань? – сидела и пытала подругу Оля, желая той добра и счастья. – Хороший парень, по-моему, прямой и честный, и смелый вдобавок. Такое, вон, сегодня на семинаре у нас отчебучил-соорудил! – ещё не каждый на подобный поступок осмелится! А он осмелился – не побоялся позора и сплетен. Молодец! Значит, любит по-настоящему, значит, готов ради тебя на всё. А что ещё надо-то девушке?

– Да ничего это не значит, Оль, ровным счётом ничего. Ухарство какое-то показное, дешёвая бравада – и только. Чистый спектакль, одним словом, или же цирк-шапито. Мне даже странно и чудно, если честно, как он на подобное вообще решился. Ведь он же по натуре – мямля и трус, блаженный мечтатель какой-то. Три года за мной хвостом ходит, подглядывает, подсматривает и канючит, со стороны на меня любуется как дурачок, – смотреть на это всё тошно!… А тут вдруг с чего-то его прорвало, на подвиги и героизм потянуло. Спьяну, наверное, – ведь он последние два раза пьяным ко мне приходил: я рассказывала. Напьётся с дружками вина и водки – вот его на подвиги-то и тянет: дурь свою показать, ухарство вино-водочное, дешёвое. А как протрезвеет – опять становится нытик и трус, и как лилипут маленький. Нужен мне такой муж, подумай? – который лишь в пьяном виде храбрый и значимый, и “большой”. А вдруг он вообще алкаш запойный? И что тогда? Хороша же я буду, решив соединиться с ним в семейный союз! Через месяц и разбежимся, проклиная и ненавидя друг друга.

– Ну ладно тебе, Тань, глупости-то говорить, возводить напраслину на хорошего парня. Какой он алкаш, да ещё запойный? Алкашей, их за версту видно по истрёпанным физиономиям, грязной одежде. А этот – нет, этот нормальный вид имеет, здоровый и не запущенный… Боится тебя, робеет при встрече – это правда: тут я согласна полностью. Вот и пьёт иногда для храбрости, для куражу: обычная для молодых парней практика.

– Да даже и не в этом дело, Оль, не в этом, – перебила подругу нахмурившаяся Татьяна, расстроившаяся, что разговор не туда пошёл. – Он вообще мне не нравится этой своей нерешительностью и неуверенностью всегдашней, слежкой из-за угла. Маленький он какой-то, понимаешь, мелкий и внешне и внутренне, и душою и телом, как говорят, – вот что меня в нём больше всего коробит, а иногда бесит даже. Я не хочу с таким сопляком жить, который ниже меня ростом к тому же, не намерена вечно слушать его трусливое нытьё и на жизнь жалобы, за него всё решать и думать – не хочу! Увольте меня от подобной участи! – я не феминистка! я – нормальная! Мечтаю, наоборот, за мужика спрятаться: чтобы за меня муж решал все бытовые проблемы и трудности, как это делает мой родной отец, например, за которым матушка горя не знает. Мне великовозрастные дети не нужны, короче, для создания семьи, а нужны исключительно воины и защитники, лидеры настоящие по натуре, бойцы. Потому что я мечтаю на реальных детишках, которых когда-нибудь рожу с Божьей помощью, все силы и мысли сосредотачивать, только на них одних, а не на стенаниях и соплях трусливого и не уверенного в себе супруга. Согласись, это законные с моей стороны к мужикам требования, нормальные и естественные для женщины. Я же не прошу ничего заоблачного и сверхъестественного – министра какого-нибудь в мужья или же генерала с лампасами, – а прошу простого и понятного: мужиков МУЖИКАМИ быть, а не бабами с усами и в брюках, не тряпками половыми, о которых ноги будут вытирать все кому не лень и затыкать дырки вечно…

– Да и меня ли он любит вообще, этот чудак малахольный? – подумав, добавила Мезенцева. – Он же меня не знает совсем, никогда со мною не пересекался и не общался… Мне всю дорогу кажется, Оль, не могу отделаться от ощущения, что он любит тот ОБРАЗ, который себе однажды придумал и в меня вложил – как фотографию в рамку люди обычно вкладывают, и любуются со стороны… Вот и он точно так же сделал, именно так. И потом ходил три года подряд, художник доморощенный, – и с расстояния любовался портретом. Но близко не подходил, не оживлял творение, не предлагал познакомиться и подружиться – боялся очень, наверное, что выдуманный им когда-то образ гораздо хуже оригинала окажется: а это всенепременно произойдёт, согласись, ибо я не богиня, не ангел с небес, я – обыкновенная женщина. И тогда он разочаруется во мне, реальной Татьяне Мезенцевой, сильно расстроится из-за этого и сразу меня разлюбит, а то и вовсе проклянёт. Вот как мне кажется иногда, до каких крамольных я дохожу мыслей…

28

После этого в комнате воцарилась мёртвая тишина, во время которой подружки о своём сидели и думали, допивая из чашек уже остывший чай…

-…Ну а со смоленским твоим парнем как, который тебе ещё со школы нравился? – через минуту спросила Оля, первой нарушив молчание. – Костя Руденский его, кажется, зовут, если я правильно помню.

– Там тоже всё как-то сложно и неопределённо, с Костей этим, – протяжно вздохнула Мезенцева, мыслями уходя в себя. -…Да, он в школе нравился мне: правильно, подтверждаю и не отказываюсь от своих слов. А кому он тогда не нравился? Высокий красавец-блондин, очень похожий внешне на актёра Олега Видова, отменный легкоатлет к тому же – победитель всех школьных, городских и областных соревнований, гордость нашей 10-й смоленской школы, висевший на доске почёта с 5-го класса. Вот я на него и пялилась на переменах как на обложку глянцевого журнала, или как на живую легенду, – но на него тогда все наши девчонки пялились: я не была исключением… Он тоже обратил на меня внимание почему-то, единственную из школы, – это ж была такая честь! – и мы танцевали с ним несколько раз на школьных балах, после которых он провожал меня до дома и трещал без умолку, держа под ручку. А в 10-м классе он даже объяснился мне первый раз в любви и поцеловал на улице в щёчку. Не скрою: мне было это приятно и лестно слышать и чувствовать – и слова его, и поцелуи. Девчонки наши мне очень тогда завидовали, называли даже его моим женихом. Да и родители мои, хорошо знавшие его семью, ничего не имели против нашей с ним дружбы…

– Ну а потом мы школу закончили в один год, и он поступил в наш смоленский институт физкультуры, большим спортсменом стал, мастером спорта по десятиборью, членом сборной команды России. На соревнования регулярно ездит, на сборы какие-то, дома бывает редко. А я, как ты знаешь, поехала поступать в МГУ – и не поступила с первого раза, не добрала баллов. Вернулась в родной Смоленск расстроенная и побитая, и целый год там потом отработала в местной библиотеке, зарабатывала себе стаж. Тогда мы с Костей часто встречались, совместно строили планы на будущее; и он утешал меня, как мог – подбадривал. Я очень ему за то благодарна, очень! Он даже, помнится, замуж меня позвал весной, предложил сыграть свадьбу и начать вместе жить у его родителей… Но мне тогда некогда было, было не до него. Я настойчиво к вступительным экзаменам на истфак готовилась – и отказала ему, попросила подождать пока, повременить со свадьбой: вот поступлю, мол, проучусь год хотя бы, обоснуюсь в Москве – тогда и дам ответ. Очень мне в Университете учиться хотелось: я буквально бредила видами МГУ… А он обиделся и охладел ко мне, наш смоленский богатырь-красавец под два метра ростом, за которым в ту пору девки табунами бегали, буквально, – хотя мы всё ещё продолжали встречаться, не рвали наших отношений полностью.

– В августе сбылась мечта: я поступила, наконец, в Университет со второй попытки и переехала жить и учиться в Москву. И наши с ним встречи и отношения свелись к минимуму: сама жизнь упорно разделяла нас. Мы стали встречаться с Костей только тогда, когда я на каникулы домой приезжала два раза в год – и всё… Но его-то это уже не сильно тревожило, как кажется, если тревожило вообще. У него в Смоленске, как мне потом подружки рассказывали, появились другие зазнобы – много-много разных девчат: и молодых, и старых, всяких. Он на любовь и ласки злой оказался парень и безотказный, как молодой бычок. Спортсмены – они все такие: интеллектом особо не изуродованы, потому и живут инстинктами, не умом. Ума у них, к великому сожалению, мало…

– Мне это всё сильно не нравилось, естественно, но я не показывала вида – держала фасон. Наоборот, показывала ему всякий раз при встречах, что мне его романы на стороне безразличны, как и его поклонницы пустоголовые, встречавшиеся нам на улице… А его это прямо-таки бесило, знаешь, – такое моё подчёркнуто-наплевательское поведение. Ему-то хотелось с моей стороны страстей африканских, пламенных: чтобы я ревновала его, закатывала ему бурные сцены с истериками вперемешку – знак безумной к нему с моей стороны любви. А я оказалась без-чувственной и без-страстной на удивление, гордой и независимой. Такая уж есть, увы, такой меня произвели на свет и воспитали родители. И другой я никогда не стану…

– А весной прошлого года, как ты знаешь, Оль, мои родители переехали из Смоленска в Московскую область на ПМЖ: папу перевели сюда работать к Москве поближе. В августе перед началом учёбы на 4-м курсе я ездила в родной город, навещала там бабушку с дедушкой, подруг. Встречалась и с Костей Руденским, разумеется, гуляла с ним по улицам вечерами под руку, про жизнь разговаривала и про его успехи в спорте. Но он меня даже и не поцеловал ни разу, как раньше, и замуж меня уже почему-то не звал, даже и не намекал на это. Я остро почувствовала в тот последний приезд, что мы внутренне здорово отдалились друг от друга, стали почти-что чужими людьми как те же бывшие соседи. И сильно загрустила от этого и опечалилась, что молодость наша ушла. А вместе с ней – и юношеские надежды… Но-о-о, что делать прикажешь? – если у него один лишь спорт на уме, одни тренировки, соревнования и победы, питание и калории. Ничего остального знать он принципиально не хочет: человек достаточно ограниченный, хотя и очень здоровый – настоящий гренадёр. Я стала чувствовать, что мне скучно с ним, скучно и холодно. И я не смотрю на него уже снизу вверх, как раньше. Пусть даже он и выше меня на целую голову и весит далеко за сто килограмм: стал огромный как слон в последнее время, весь в мышцах, накаченный как бодибилдер! Но это всё – чисто внешне и показно. А внутренне – нет, внутренне, наоборот, он становится маленьким день ото дня, плоским каким-то и “серым”. И это тоже сильно меня печалит, такое его заметное отставание в умственном развитии… Хотя, признаюсь честно, как на духу, что как мужчина и муж он меня по-прежнему интересует, снится мне в грешных снах: я бы, наверное, родила от него после окончания Университета. И дети бы получились у нас на загляденье… А уж как бы сложились наши с ним судьбы потом? и сложились бы вообще? – я не знаю. Навряд ли бы я смогла долго со спортсменом жить. Особенно после того, как он бы завязал со спортом. У него же, у Кости, будущего-то по сути и нет; или оно без-радостно. Кому он будет нужен после 30-ти лет, состарившийся мастер спорта с двумя извилинами в голове и дипломом спорт’института? Да и не предлагает он уже мне, повторю, с ним вместе начать жить: наверное, почувствовал своим куриным умишком, что не пара мы с ним, и долго вместе не проживём – разругаемся в пух и прах и по разным углам разбежимся. Он поэтому и охладел ко мне, на других девушек мысленно переключился, которых у него повсюду – тьма тьмущая…

– Вот и выходит, Оль, – закончила Мезенцева разговор на минорной ноте, – что нет у меня рядом пока что достойных мужчин, даже и близко нет. А выходить замуж лишь бы за кого я не собираюсь, ломать саму себя об коленку и подстраиваться под того, кто и не люб, и не мил, и не интересен. Зачем и кому это нужно-то? – такие жертвы собой… Так что, похоже, я старой девой жизнь свою проживу. И умру в печали и одиночестве…

29

Решив прекратить подниматься ежевечерне на третий этаж своего нового жилого корпуса и стоять там рядом с кухней часами в ожидании БОГИНИ СЕРДЦА – позорить этим её, а подружек смешить, как и всех остальных студентов, – не означало ни сколько, что герой наш влюблённый и очарованный совсем отказался от Мезенцевой, пока ещё в зоне «Ж» весь апрель жил, диплома и гос’экзаменов дожидался. Нет, не отказался, даже и не думал про то. Наоборот, его страсть и стремление к этой чудной и милой девушке только сильней разгорались день ото дня и увеличивались в объёме – и требовали для себя пищи, понятное дел, или хотя бы простого стороннего созерцания ОБЪЕКТА ЛЮБВИ, который по-прежнему находился рядом и не давал покоя.

И чтобы приблизить этот ОБЪЕКТ к очам и к сердцу, и остаться незамеченным при этом, любвеобильный и отвергнутый Кремнёв, проявив смекалку, решил поменять место наблюдения на более подобающее и пристойное. Он под окнами Мезенцевой принялся вечерами стоять с внешней, уличной стороны зоны «Ж» (которая направлена на Москву, на Ленинские горы столицы, как хорошо известно). Уж там-то его никто не видел и не мешал, и он мог дать полную волю мыслям и чувствам.

Придёт, бывало, часов в семь вечера к корпусу, найдёт глазами светящееся окошко Тани на 3-м этаже – и стоит под ним, любуется и счастьем светится до 9-ти, с Мезенцевой через стекло мысленно общается-разговаривает. Жарко клянётся ей в вечной любви и преданности до гроба, веря и надеясь будто бы, что она его непременно слышит и впитывает его слова, обещает её никогда не бросить и не забыть, не променять ни на какую другую. Ну как тех же дорогих и горячо-любимых родителей, батюшку своего и матушку, с которыми он её постоянно сравнивал весь 5-й курс, ставил в один ряд как самых близких и дорогих себе людей на свете.

А ещё он страстно просил, не отрывая глаз от окна, умолял её подождать чуток, не выходить ни за кого замуж и не губить себя и его этим. Обещал твёрдо на ноги встать в столице, и поскорей, получить здесь собственное жильё и прописку – надёжный фундамент будущего нормального существования его самого и Татьяны… И тогда-то уж он, настоящий и полноправный москвич, непременно её разыщет и хозяйкою в квартиру собственную приведёт – чтобы кинуть к её ногам всё, что к тому времени будет у него в наличии. Он обязательно сделает её богатой и счастливой когда-нибудь! всенепременно! – пусть только она верит в это и не сомневается…

30

Читатель знает и подтвердит, что апрель – очень капризный и коварный месяц, по-весеннему переменчивый. Днём бывает солнечно и тепло, как правило, а вечерами опять становится сыро и холодно, дует северный ветер, который пронизывает до костей. Дожди по вечерам случаются часто в апреле вперемешку со снегом – это тоже факт, который до мая включительно простоявший под окнами Мезенцевой Кремнёв на себе в полной мере прочувствовал… Придёт, бывало, встанет под голое дерево, обопрется об него плечом – и стоит полчаса или час спокойно и комфортно достаточно, когда на улице ещё тихо и сухо, дуреет и счастьем светится. Хорошо! – чего говорить…

Но вдруг налетали стремительно тучи из неоткуда, и с неба уже вода обильно текла крупными ледяными каплями, которые неожиданно сменялись хлопьями снега – огромными такими, нежными и пушистыми как лепестки липы или берёзы в мае. Они как саваном окутывали Максима с головы и до ног, делали его на снеговика похожим, или на снежного человека.

Но он не расстраивался из-за этого и от Тани не уходил, не отрывал головы и глаз от её божественных окон. Он только лишь поднимал голову к небу раз за разом, широко открывал рот и начинал жадно глотать снежинки как те же небесные ягоды, или как молодости эликсир, утоляя ими жажду свою и страсть любовную… Прозвучит и странно и смешно, наверное, для читателей, но снежинки будто и вправду ему помогали, давали силы дальше стоять и близостью к Мезенцевой наслаждаться.

Наглотавшись целебного небесного кушанья под завязку, он ладонями смахивал Божью воду с лица и начинал после этого, подкреплённый питательной снедью, громко стихи читать – чтобы НЕБЕСА слышали, как он благодарит их, как от души славит! Слова полюбившейся песни Б.П.Полоскина раз за разом начинал нараспев декламировать по куплетам – в надежде, что и до Танечки они долетят, и она его тогда простит и полюбит. Эти замечательные лирические куплеты он бережно в сердце до самой смерти потом хранил как лучшие произведения Державина и Жуковского, Пушкина и Лермонтова, Тютчева, Блока и Есенина. Потому что они в тот момент точно выражали суть всего его естества и были будто бы им самим однажды в любовном угаре написаны.

«Я люблю, я люблю, я люблю! – как помешанный стоял и декламировал он громким и бодрым голосом, – не проходит любовь у меня.

Я люблю, я люблю, я люблю! – твои пальцы браслет теребят.

Я люблю, я люблю, я люблю! – сейчас, сейчас ты уйдёшь.  

Я люблю, я люблю, я люблю! – он действительно очень хорош».

И, переведя дух и тряхнув головой отчаянно и ошалело, он после этого уже браво припев распевал, который казался ему даже лучше и пронзительнее самой песни:

«Проходит жизнь, проходит жизнь как ветерок по полю ржи.

Проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит всё.

Любовь пройдёт, мелькнёт мечта как белый парус вдалеке.

Лишь пустота, лишь пустота в твоём зажатом кулаке…»

Сотни, а может и тысячи раз в апреле-месяце он произнёс под окнами любимой девушки слова этой поистине гениальной песни Бориса Павловича Полоскина, которая здорово помогала ему по нескольку часов кряду ежевечерне на одном месте на холоде, ветру и дожде стоять – близостью к Мезенцевой наслаждаться. Стоять – и радоваться безумно, и, одновременно, со страхом отсчитывать дни, когда он, несчастный выпускник МГУ, и этой последней возможности лишится.

А что с ним случится потом – без ЛЮБВИ и БОГИНИ СЕРДЦА рядом? – он не знал, не представлял даже и приблизительно… И ему от этого становилось страшно и муторно день ото дня, одинокому в мiре страннику, не хотелось домой возвращаться совсем – в пустоту, без-приютность и темноту, – и ощущать себя там весь апрель словно в тюремном карцере. Он остро чувствовал всем воспалённым и кровоточащим нутром, что счастье его юношеское, безмятежное, стремительно и неотвратимо заканчивается как жизнь глубокого старика. И вместо прежнего СВЕТА, РАДОСТИ и БОДРОСТИ ДУХА также стремительно и неотвратимо приближаются КРОМЕШНАЯ ТЬМА, УСТАЛОСТЬ, АПАТИЯ, ПЕССИМИЗМ, БЕЗДЕНЕЖЬЕ и БЕЗВРЕМЕНЬЕ! Или же полный и тотальный МРАК, если сказать одним словом, что был для него сродни Апокалипсису, внутренней КАТАСТРОФЕ!!!…

Глава 13

«Всё темней и кудрявей берёзовый лес зеленеет;

Колокольчики ландышей в чаще зелёной цветут;

На рассвете в долинах теплом и черёмухой веет,

Соловьи до рассвета поют.

Скоро Троицын день, скоро песни, венки и покосы…

Всё цветёт и поёт, молодые надежды тая…

О, весенние зори и тёплые майские росы!

О, далёкая юность моя!»

                                                             И.А.Бунин

1

В начале мая страстотерпца-мученика-Кремнёва выселили и из зоны «Ж» – угнали подальше от Главного здания МГУ и от Мезенцевой Татьяны тоже, окончательно оборвав с нею этим связь, как и с безмятежной юностью. В самый конец проспекта Вернадского его переселили – коротать последние студенческие дни, – в новое 24-этажное здание студентов-гуманитариев Московского Университета, где он и прожил два последних месяца на 4-м этаже в тишине, покое и комфорте. Потому что рядом с ним там оказался по-настоящему близкий и преданный человек – Дима Ботвич, отменных душевных качеств парень, уроженец Курска, студент-отличник все пять лет, будущий аспирант истфака. С Димой Максим познакомился в стройотряде по окончании 1-го курса, близко сошёлся с ним во время летней работы и как-то на удивление легко и основательно подружился. И так потом они и проработали все четыре студенческих лета на стройке бок о бок плотниками, спали на соседних койках в трудовом лагере, на танцы по вечерам ходили, болтали без устали сутками на любые темы – и всё никак не могли наболтаться, разговором насытиться не могли. До того им было легко, комфортно и спокойно вместе, двум родственным молодым душам, почти что братьям. Их так и называли в отряде все: братьями-близнецами.

Им бы стоило потом, по-хорошему если, и в Университете вместе начать жить, не расставаться и во время учёбы тоже – при такой-то их очевидной тяге друг к другу, при таком-то внутреннем единении. Однако у каждого уже сложились на первом курсе свои пристрастия и компании в общежитии – и не плохие вроде бы: не агрессивные и не вероломные. Тяжело было это разом взять и отринуть, резко поменять круг общения без уважительных на то причин. Вот Дима и жил, не тужил, со своими дружками случайными пять студенческих лет, а Максим – со своими. И особого дискомфорта и проблем ни тот, ни другой от этого житья-бытья не испытывали.

И только на пятом, последнем курсе выяснилось, стало понятно обоим, что их бывшие друзья по общаге и не друзья совсем, а так – случайные рядом люди, попутчики-ветрогоны, которые предали и бросили на произвол Судьбы их обоих при первом же удобном случае, “раскололись на первом же скачке” – как говорят блатные. И после этого “скачка” остался совсем один Дима Ботвич весной 5-го курса; один же остался в общаге и Кремнёв Максим, теперь уже и иудой-Жигинасом брошенный, к невесте с вещами переехавшим жить.

Друзья-строители встретились однажды в столовой, погоревали, пожаловались на обстоятельства – после чего и решили соединиться вместе без колебаний, чтобы рядышком наконец-то пожить, как обоим того хотелось. Жаль, что всего лишь два месяца им только и было выделено Судьбой. Но хоть два, чем вообще ничего. Два месяца с дорогим человеком рядом прожить дорогого стоят…

2

Не удивительно, что последний студенческий май и июнь, несмотря даже на горечь предстоящей разлуки с без-печной и беззаботной юностью, с Университетом тем же, оказались для выпускника-Кремнёва самыми тихими и спокойными в душевном плане. Мезенцева ушла на второй план пока вместе с ежевечерними стояниями под её окнами и сердечными муками и терзаниями неразделённой любви. Рядом же оказался задушевный друг и очень надёжный и верный парень, можно сказать кремень, который одним своим присутствием только его успокаивал и вдохновлял, вселял огромную надежду, что всё у него получится в итоге, что он для себя наметил. Ведь Дима намеревался оставаться в Москве, продолжать учёбу в аспирантуре на целых три года ещё, писать и защищать потом диссертацию на истфаке. Для одинокого скитальца-Кремнёва этот факт крайне-много значил в будущем, ибо в Москве у него будет близкий и дорогой человек из прошлого, родной брат почти, к которому всегда можно будет приехать в гости и в жилетку поплакаться, чуть успокоиться, душу излить, спросить, на худой конец, помощи и совета. Одному ему оставаться в столице было бы совсем уж тоскливо и холодно. А тут какая-никакая, а душевная поддержка имелась…

До обеда Ботвич пропадал в Учебном корпусе ежедневно почти – готовился там к вступительным экзаменам, что должны были состояться у них, будущих аспирантов, в первой половине июля. Кремнёв же в это время спал без-пробудно, потом просто валялся на койке, мечтал, как и все сибариты. А потом поднимался и направлялся в столовую, после которой он часами гулял по широченному проспекту Вернадского взад и вперёд, очень ухоженному и зелёному в те годы, – новой Москвой любовался, разраставшейся в ширину и высоту. И с каждой новой прогулкой в голове Максима всё ясней и отчётливей вырисовывался план, который к концу июня – моменту выхода из стен МГУ – приобрёл уже чёткие и твёрдые очертания.

Заключался тот план в следующем: обрисуем его в общих чертах ввиду особой важности темы. Итак, поскольку место будущей послеуниверситетской работы выбрал Кремнёву заклятый друг Жигинас, который сам же первым и отказался там трудиться, нацелился вернуться домой, в родную Хохляндию, хитрован, – то, стало быть, и Максиму там делать было абсолютно нечего. Он рыжий что ли, или совсем дурачок – чтобы лямку 3 года тянуть в гиблом и без-перспективном месте?!… Это место ему не понравилось сразу, что и говорить, как и его родителям тоже. Но лучшего-то у него всё равно не было под рукой, не нашлось на распределении, на которое он, по правде сказать, и не ходил даже, находясь в любовном угаре… А потом он очень рассчитывал на Серёгу, друга старого и закадычного: что тот будет рядом несколько лет, и можно будет всегда на него опереться и положиться, общими усилиями чего-то добиться в Москве, тут как-нибудь попробовать закрепиться. Известно ведь, что старый друг куда лучше и надёжнее новых двух. Да и попробуй, сыщи ещё в огромной, сверхскоростной, коррумпированной и сверхделовой Москве другого близкого себе человека. Друзья, как и блатные места, как и деньги те же, на дороге пачками не валяются.

Но Жигинас оказался ничтожеством и прохвостом – откровенно кинул его, надул, а сам умыл руки, гад ползучий. Ну и ладно, и пусть – штырь ему в задницу, как говорится. А Максиму значит надо выкручиваться в одиночку, полагаться далее исключительно на самого себя: сама Судьба поставила ему такие сверхжёсткие и экстремальные условия… И первым делом, ему надо отказываться от гиблого распределения. Прийти на работу в сентябре и заявить начальству прямо и недвусмысленно, что работать у них он не станет ни под каким видом, вплоть до потери диплома. Пусть отпускают его – и точка… Если он будет твёрдо стоять на своём – его отпустят, силой держать не станут. Это же очевидно и дураку: крепостного права в СССР, слава Богу, нету.

И он получит себе после этого свободный диплом и право выбора места работы самостоятельно. После чего попробует устроиться в Москве по лимиту. На ЗиЛ или АЗЛК работать пойдёт за прописку и квартиру, на стройку или в то же метро. А что? а почему нет-то, почему? Почему всем другим гражданам Советской страны это можно делать, кто без диплома и образования, без мозгов, а ему, выпускнику МГУ, – нет. Диплом МГУ – это что? – чёрная метка на всю оставшуюся жизнь, схожая с отметкой о судимости, проклятие для его обладателя?!… Да нет же, нет! – глупости это! дикость какая-то и несуразица! Не может такого быть! не может и не должно! – такая очевидная социальная дискриминация и несправедливость! Если понадобится, – то он и до ЦК КПСС дойдёт, до Верховного Совета СССР, чтобы эту ошибку властей, если она существует, исправить! Он ляжет костьми в Москве – но добьётся правды и справедливости!…

А иначе нельзя – иначе не видать ему Мезенцевой Татьяны Викторовны как своих ушей. Ведь будущая прописка и собственное жильё в Москве – это всё для неё, красавицы и умницы Тани, надёжный пропуск к ней и её царственному сердцу… Самому-то ему мало чего в жизни надобно: он по натуре был без-сребреник и аскет. И увлечений у него уже не осталось. В Истории, как честной и благородной науке, он разочаровался давно, потух душою и разумом. Новой же страсти не появилось у него в Москве, способной целиком поглотить и воспламенить его, заставить на полную мощь трудиться как раньше. БОГИНЯ СЕРДЦА Мезенцева – его единственная и самая большая во взрослой жизни страсть. Ей-то он и посвятит всего себя, покорению её гордого, большого и чистого сердца.

Но для этого надобно перво-наперво столичным жителем стать, Гулливером то есть, Великаном земным, ХОЗЯИНОМ жизни и положения; провинциального же лилипута в себе убить решительно и без-пощадно. Без собственного же жилья в Москве этого никакими способами не сделаешь, не добьёшься, хоть лоб себе вдребезги расшиби. Собственное жильё – это необходимое условие глобальных и позитивных в его судьбе перемен! Хотя, может статься, и не достаточное

Таков, если вкратце, и был тот стратегический план, что уже в мае-месяце полностью завладел умом и сердцем выпускника-Кремнёва. На него-то он и настраивался два последних университетских месяца, собирался с мыслями, силы копил. С ним же и уехал в конце июня в Пицунду – отдыхать в лагерь «Солнечный». А потом с ним же и в родной Касимов на побывку вернулся, рассказал родителям про него как про дело, давно и твёрдо решённое. Чем поверг батюшку с матушкой в тихий и глубокий ужас, от которого они весь август тайно отходили оба – и всё отойти никак не могли: до того план сына им детским, глупым и неприемлемым показался, ну просто совсем. Они попытались вместе и поодиночке отговорить Максима не пороть горячку в Москве, не бросать диплом, с таким трудом полученный, работу ту же. Но сын был жёсток и непреклонен в своём решении кардинально поменять судьбу, попробовать обставить её, капризную гордячку, бросить ей дерзкий вызов. Для себя, по крайней мере, он всё давным-давно определил и взвесил, сто раз просчитал на досуге, отмерил и потом отрезал с лихостью и на кураже. И не собирался по-рачьи идти на попятную, ниспосланные свыше планы менять. Сиречь трусливо сидеть и ждать у моря погоды, когда рак на горе свистнет, и манна небесная сама ему на голову упадёт, вдоволь напоит и накормит, любовью одарит, счастьем.

«Не упадёт! И задарма у меня ничего не получится! – чувствовал он, и рассказывал про те свои чувства-прозрения перепуганным насмерть родителям. – За счастье личное насмерть бороться надобно, дорогие мои, хорошие, за свободную и достойную жизнь!…»

3

В мае у Кремнёва разболелся зуб, и пришлось ему обращаться в университетскую поликлинику за помощью, пока ещё это было можно сделать ему как питомцу Университета, пока не отняли в Учебной части студенческий билет – его надёжный во все без исключения места МГУ пропуск… С сильно распухшей щекой он приехал на троллейбусе на территорию Главного здания, пришёл там в поликлинику, располагавшуюся рядом с Манежем, занял очередь в регистратуру и принялся уныло ждать, когда можно будет записаться к врачу и получить на руки медицинскую карту.

У окошка регистратуры, однако, случилась некоторая задержка: молодая девушка-регистраторша никак не могла найти карту стоявшего первым студента-химика, путая его фамилию всякий раз, на слух её не запоминая. Под конец она не выдержала и сказала в окошко зло:

– Молодой человек! Идите-ка и ищите свою карту сами: я не намерена бегать туда и сюда по 20-ть раз, лазить там по полкам и одного Вас обслуживать. У Вас такая фамилия, извините, что лучше бы её поменять и не морочить людям головы.

Сказавши это, она подошла и открыла дверцу регистратуры, запустила парня внутрь, к стеллажам, а сама обратилась к следующей по очереди девушке, проверила её билет и спросила, что она хочет и к какому намерена попасть врачу…

Через минуту подошла очередь и Кремнёва. Он получил на руки карточку и талон и направился в кабинет стоматолога – лечить больной зуб. И пока он сидел в очереди и в кабинете врача, рот широко разинув, да и потом, когда к себе в общагу на Вернадского на транспорте возвращался, – он напряжённо про увиденное в поликлинике размышлял. Про то, главным образом, как парня с лёгкостью запустили внутрь картотеки и доверили самому рыться в карточках.

Памятливого на бытовые мелочи Максима это и поразило, и заинтересовало одновременно. Хотя бы потому уже, что, начиная с Нового года, сломавшего последний защитный барьер, символически отдалявший Кремнёва от дня выпуска, он всю голову свою сломал, пытаясь решить головоломнейшую задачу: как и где ему раздобыть домашний адрес Мезенцевой. Чтобы не потерять её окончательно за стенами МГУ, и когда придёт срок и появится такая возможность, разыскать эту девушку через родителей и бросить к её ногам всё, что он к тому времени накопит.

Покажется смешно и дико читателям, но наш помешанный на любви герой буквально заболел этой идеей – адресом БОГИНИ СЕРДЦА, – напряжённо думал про это все последние месяцы, искал варианты. Особенно сильно и жарко – после неудачных походов к Тане, когда она ему прямо и недвусмысленно дала понять, что в её судьбе он человек неприемлемый, лишний… Тогда-то ему и понадобились позарез её домашние координаты, чтобы не потерять с ней связь насовсем, – чего он больше всего страшился. Куда сильнее даже, чем то, что скоро он останется совсем один в Москве – без друзей, без жилья, без работы. Однако ж своё одиночество он внутренне худо ли, бедно ли, – но уже настроился пережить, приготовился к этому, собрал в кулак силу духа и волю. Потерю же Тани – нет, не настроился, и настраиваться не собирался…

4

Заболевший зуб он лечил в итоге два дня, и лечил успешно: опухоль его спала и боль прошла после поставленной пломбы. А на третий день он поехал в поликлинику уже просто так – чтобы попытаться реализовать то, что он на досуге придумал. В регистратуре он назвал дежурившей у окошка девушке свою фамилию – Крайнов, нарочно исказив её плотно стиснутыми зубами. Девушка полазила-поискала карту Крайнова какое-то время, потом вернулась назад пустая и сказала, виновато губы скривив, что не может-де карточку отыскать. Предположила, что карточка может ещё у врача находиться.

– Да нет её у врача: я узнавал только что, – соврал воодушевлённый Максим, и тут же предложил выход: – А давайте, я сам схожу, поищу. А Вы пока отдохнёте.

– Идите, ищите, – без-страстно регистраторша ему ответила, и впустила Кремнёва внутрь. Сама же она после этого села на стул поудобнее и стала ждать других пациентов, которых пока что не было в наличие.

Она сидела и лениво крутила по сторонам головой как попугай в клетке, от скуки вертела в руках авторучку, а Кремнёв в это время с быстротой молнии шарил по полкам – выискивал карту Мезенцевой Т.В. Нашёл её быстро и тут же сунул за куртку, воровато оглянувшись по сторонам. После чего бросился уже и свою карту искать, которая была на месте.

Быстро найдя её на стеллажах и вытащив из общей массы, он взял в руки собственную историю болезней, запакованную в плотный картон, и пошёл с ней прямиком к регистраторше с сияющим и лукавым видом.

– Всё нормально, девушка, нашёл я карту, – весело сказал он ей. – Теперь пойду, покажусь врачу, у которого пломбу ставил. Спасибо Вам! Извините за без-покойство!

С собственной картой в руках он бодро поднялся на второй этаж, но в кабинет стоматолога не пошёл: незачем было. Вместо этого он подошёл там к торцевому окну, где никого из посетителей не наблюдалось, положил на подоконник свою и осторожно вытащил из-за пазухи карту Мезенцевой; после чего принялся очень внимательно и заинтересованно её рассматривать и изучать, как обычно изучают студенты-историки найденную на раскопках реликвию.

На обложке карты были написаны крупными буквами фамилия, имя и отчество его Татьяны, дата и год её рождения: август 195*. А чуть ниже – домашний адрес: город Смоленск, ул. Ленина, дом **, кв. **. А ещё ниже Максим увидел приписку: «новое местожительство: Московская область, Подольский район, посёлок Львовский, улица Новая, дом **, кв. **»…

И год рождения и приписка поразили Кремнёва, и, одновременно, обрадовали. Он понял, во-первых, что родился с Мезенцевой в один год. В один год же и закончил с ней школу, по-видимому… А это значит, что Таня по какой-то причине не сразу поступила в МГУ, а с годовой задержкой. Поэтому-то она и выглядит со стороны и старше и солиднее своих подруг: Максим это понял сразу, как только впервые её увидел… Ну, а во-вторых, его удивил и несказанно обрадовал её новый адрес – Московская область, Подольский район, посёлок Львовский. Выходило, что Мезенцева, учась в Университете, уехала из родного Смоленска с родителями и теперь где-то рядом с Москвой жила, что было герою нашему только на руку. Он понял, быстро сообразив, что ему не надо будет в будущем её долго и упорно искать, за тридевять земель за ней ехать как сказочному Ивану-царевичу, когда он, твёрдо закрепившись в столице, вознамерится встретиться с ней и соединиться в крепкий брачный союз. А что подобное всенепременно произойдёт, – он почему-то ни сколько не сомневался…

Но самая большая награда ждала его впереди, когда он, внимательно изучив обложку, осторожно раскрыл её и увидел на внутренней стороне в левом верхнем углу крохотное фото Мезенцевой, от которого у него перехватило дыхание и сладко засосало в груди. А по-другому и быть не могло – согласитесь, дорогие мои читатели! – ведь с фотографии на него смотрела юная Таня с огромной косой на плече. Смотрела 17-летняя девушка, понимай, которую он впервые в далёком ФДСе встретил летом второго курса, сразу же для себя отметил как “гения чистой красоты” и полюбил всем сердцем и всей душой, ещё и сам про то не догадываясь и не подозревая. Чёрно-белая фотография 3х4 и зафиксировала тот поистине БОЖЕСТВЕННЫЙ лик, как и ту первую и самую мощную вспышку-молнию БОЛЬШОЙ, ОСЛЕПИТЕЛЬНО-ЯРКОЙ и ЧИСТОЙ ЛЮБВИ, которую наш очарованный увиденной КРАСОТОЙ герой пронесёт впоследствии через всю нескладную жизнь свою, с которой и умирать легко и спокойно будет в надежде на лучшее…

А украденную в поликлинике карту Максим долго потом хранил в личных вещах рядом с паспортом и дипломом. Она грела и ласкала душу ему, одинокому борцу за место под жарким столичным солнцем, до 30-ти с лишним лет – вплоть до момента, когда в его жизни случились трагические перемены, – и являла собой священный залог их будущей с его БОГИНЕЙ встречи…

5

В конце мая 5-курсник Кремнёв проходил последние интеллектуальные испытания в Университете – сдавал государственные экзамены приехавшей из министерства высшего образования комиссии, включавшие в себя экзамены по научному коммунизму и по его основной специальности, что будет написана в дипломе каждого выпускника крупными заглавными буквами в июне-месяце. Чтобы великое слово это – ИСТОРИЯ – вызывала законный трепетный восторг у будущих работодателей! Равно как и уважение к самому обладателю диплома, носителю фундаментальных знаний!

Первый экзамен Максим сдал играючи и без проблем, как, к слову, и все остальные студенты их курса. Члены гос’комиссии оказались на удивление благожелательными и лояльными к выпускникам людьми, помогали выступавшим всем, чем могли, и лишних вопросов не задавали, как правило. А вот со вторым экзаменом – по Истории – у него случился конфуз, грозивший обернуться громким скандалом.

Дело же было в том, что, придя к назначенной аудитории в нужный день и час и дожидаясь в коридоре вместе с другими, когда их всех внутрь пригласят и рассадят, – Кремнёв вдруг неожиданно от аудитории отошёл тихо и неприметно, никого об уходе не предупредив, где его разыскать в случае чего, где он будет. Далее, он спустился вниз на этаж, подошёл там к окошку распахнутому – и замер на полчаса, словно окаменел, при этом совершая внутри себя огромной важности умственную работу.

Он стоял как вкопанный в коридоре, механически разглядывал знакомый пейзаж за окном, виденный много раз за время учёбы, – и напряжённо думал при этом 30-ть минут, полностью погрузившись в себя и отключившись от мiра:

а надо ли ему идти и сдавать последний экзамен себе на беду? И потом автоматически получать диплом на руки, который дальше будет ему совсем, по сути, не нужен? Даже лишним будет, если держать в голове его будущий стратегический план! Ведь по лимиту в Москве не берут дипломированных специалистов согласно Указу правительства: он это слышал неоднократно во время учёбы в Университете от многих людей, коренных жителей столицы. Путаницы и ошибки тут не было… А вдруг и его не возьмут с дипломом МГУ в кармане – и что тогда? Прощай прописка московская и собственная жилплощадь здесь?! И здравствуй родная Рязань?! Так что ли?!… Но это значит, если и далее печальную линию мысленно провести, что прощай тогда и Мезенцева Татьяна Викторовна, БОГИНЯ СЕРДЦА его, из-за которой он планировал весь этот сыр-бор с работой в Москве по лимиту, которую очень надеялся в будущем сделать хозяйкой собственного жилья и своей дорогой супругой. А без Татьяны ему ничего не надо, и ничто будет не мило. Совсем-совсем!… Следовательно – прощай ЖИЗНЬ со всеми своими радостями и треволнениями, которая для него лишится всякого смысла и интереса без ПЕРВОЙ ЕГО ЛЮБВИ, которая мукой станет, душевной и сердечной пыткой…

В общем, было отчего призадуматься и замереть у окошка Кремнёву на полчаса, решая, куда и в какую сторону ему в столь судьбоносный для него момент качнуться, куда свою судьбу направить, по какому пути…

Но тут Сам Господь вмешался в события и вразумил его, чудака, подсказал не делать глупостей, не ломать дров и не отказываться от диплома, заработанного честным 5-летним трудом.

«Пойди и сдай последний экзамен, Максим! Немедленно! – сурово скомандовал он ему. – Не слушай Тёмную Силу, не поддавайся ей! – она с гарантией тебя обманет! Мало ли, как дальше сложится твоя жизнь, и в какие ты попадёшь условия. И наличие диплома МГУ в кармане – запомни это, парень, заруби на носу, – лучше, чем его отсутствие. Никого и никогда ещё не тяготили лишние корочки; наоборот, помогали в самый ответственный и нужный момент, который тебе пока что даже и представить-предсказать невозможно куриным своим умишком…»

И Кремнёв вздрогнул и очнулся действительно от навалившегося оцепенения и хандры, разрушительный дурман с себя усилием воли сбросил. После чего пошёл в назначенную аудиторию лёгким шагом и сдал там последний в жизни экзамен, получил за него итоговую 4-ку от комиссии. И потом целый месяц ещё он дурака в общаге валял – ждал, когда им всем дипломы напечатают в типографии и выдадут на руки инспектора вместе со знаками нагрудными, синими. После чего дорога в самостоятельную взрослую жизнь будет для каждого из них открыта…

6

Последний университетский месяц июнь оказался самым спокойным, а значит и самым счастливым в жизни студента-выпускника Кремнёва. Он много спал в это время, много ел, много гулял по улицам, читал художественную литературу запоем, которой его снабжал Дима Ботвич – его друг давнишний и задушевный, без пяти минут аспирант.

Дима полгода назад познакомился на дискотеке с девушкой, Олей П., студенткой-третьекурсницей с филологического факультета. Начал встречаться с ней, дружить, сделал её своей супругой впоследствии… А Оля оказалась студенткой прилежной и грамотной на удивление, жадной до нового и передового – из тех, кто недаром получают диплом, не для одной лишь галочки и житейской выгоды. Она много знала сама по своему любимому с детства предмету, и старалась просветить и приобщить к литературе других, в том числе – и Ботвича. Она просвещала во время прогулок его, а он июньскими длинными вечерами просвещал Кремнёва, читал ему целые лекции про разных позабытых писателей и поэтов, приносил и давал почитать книги, что брал у Оли на время.

Так, Кремнёв впервые прочитал в июне стихи В.Жуковского, Е.Баратынского и А.Григорьева по совету друга, которых до этого почти не знал, только фамилии, которых по достоинству оценил как первых пиитов России именно в то короткое время и на всю жизнь запомнил. Познакомился он и с творчеством поэтов т.н. Серебряного века во главе с Брюсовым и Бальмонтом; сборник стихов и поэм С.Есенина от корки и до корки прочитал и выучил наизусть, которого тоже до этого почти не знал – не мог разыскать его книги в библиотеке, хотя и много про него слышал.

Покажется удивительным, но Сергей Есенин в 1970-е годы был запретным поэтом в Советской России, и книги его почти что не издавались: их невозможно было достать и купить. Это Есенина-то, кто поначалу принял Октябрьскую Революцию всей душой (его эпическая поэма «Пугачёв» – убедительное тому свидетельство) и был до мозга костей патриотом и русофилом… Значит, были в Верхнем эшелоне тогдашней партийной власти тайные силы, и достаточно мощные и сплочённые, кому категорически не нравился есенинский глубинный патриотизм, как и патриотизм поэтов есенинского круга – Н.Клюева, А.Ширяевца, А.Ганина, С.Клычкова, П.Орешина, П.Карпова, П.Радимова и других, кого тоже было достать и почитать невозможно… А чуть позже те же самые силы травили и гробили М.А.Шолохова, П.Н.Васильва и В.М.Шукшина, Н.Рубцова, И.Талькова и М.Круга.

Они и теперь ещё есть в изобилии в околокремлёвской тусовке, живут себе и здравствуют, правят в демократической России бал. Оттого-то ПАТРИОТИЗМ и в загоне опять – настоящий, кондовый, глубинный, истиннорусский. А тот, который проповедуют власти новой и якобы свободной страны, – он какой-то уж больно смешной: силиконовый, игрушечный, не настоящий! От него тошно становится день ото дня, как от той же жвачки и порнофильмов…   

Приносила Ольга другу Диме и подборку стихов И.Бродского и А.Галича почитать, отпечатанных на машинке. Поэтов-евреев, понимай, которые тоже были запрещены Властью, но по другой совершенно причине, полярной есенинской, – по причине какой-то махровой антисоветчины обоих, помноженной на патологическую русофобию… И тем не менее, Максиму очень понравились оба: и ранний Бродский и Александр Галич (Гинзбург). Стихи каждого он быстро выучил наизусть и помнил потом очень и очень долго…

7

Но не только молоденькая и старательная студентка-филолог Ольга просвещала Кремнёва (посредством Ботвича) последние перед выпуском дни, – просвещал Максима и сам Дмитрий знаниями Истории как науки, а не служанки идеологии и не подстилки Сиона; как и знаниями исторических подводных течений и завихрений, которых существует столько, что хоть пруд ими всеми пруди.

Дима ведь недаром поступал в аспирантуру истфака, получив рекомендацию от руководства кафедры на продолжение учёбы: парень глубоко и дотошно интересовался специальностью все пять студенческих лет. В отличие от Кремнёва, напомним, охладевшего к Истории довольно быстро, – о чём подробно писалось. К тому же, научным руководителем Ботвича был сам профессор М.Т.Белявский (1913-1989) – авторитетнейший в науке человек, корифей со стажем и непревзойдённый знаток отечественной истории. Михаил Тимофеевич мог при желании многому научить, чему не учили студентов открыто, на лекциях и семинарах, и Дима этим умело и старательно пользовался.

Так вот, Дима и рассказал однажды июньским знойным вечером другу-Максиму про Александра Александровича Зимина (1920-1980) – выдающегося русско-советского историка, глубокого и самого авторитетного исследователя т.н. “русского Средневековья”, создателя фундаментальных работ по истории России XV-XVI веков.

Про Зимина Кремнёв слышал краем уха от товарищей по кафедре на переменах, что есть-де в столице такой крамольный историк, доктор исторических наук и выпускник истфака МГУ, а ныне – сотрудник Института Российской истории АН СССР. Пишет товарищ книги диковинные, которые не издают по какой-то причине власти, и самого его категорически не упоминают на лекциях и семинарах преподаватели факультета. Ни разу Кремнёв про него ничего не слышал за 5-ть студенческих лет ни от доцентов, ни от профессоров, ни разу!!!. Зимин, таким образом, был персоной non grata в научном мiре, неугодным и нерукопожатным человеком. А почему? – Бог весть. Максим этим делом особо не заморачивался и не интересовался, в детали не входил. На младших курсах не у кого было всё разузнать и до истины докопаться, да Кремнёв тогда ещё и фамилии-то такой не знал. А на старших курсах, когда, наконец, услышал про бунтаря-одиночку, у него уже другим голова была занята – поиском собственного в жизни пути, не связанного с Историей.

Вот Ботвич от нечего делать и просветил его опальным историком Зиминым под самый конец учёбы. И Кремнёв на всю жизнь запомнил тот задушевный вечерний рассказ, за который он был другу-Диме крайне и искренне благодарен…

Из рассказа Ботвича Кремнёв узнал, что изначально Зимин тихо и мiрно занимался эпохой правления царя Ивана IV (Грозного) (1531-1584). Однако же внутренняя логика его исследований поневоле заставила учёного углубиться в прошлое и обратиться к предшествующему XV веку, которому и были отданы им лучшие годы жизни. Свои изыскания и прозрения по истории России того периода Зимин обобщил в книге «Витязь на распутье: феодальная война в России в ХV веке» (вышла в Москве в изд-ве Мысль лишь в 1991 году – через 11 лет после смерти автора). По твёрдому убеждению историка, именно в середине XV века, во времена правления Великого князя Василия Тёмного, и определись основные направления будущего развития Московии сначала, а потом и самой России, воссозданной Романовыми в качестве сырьевого придатка Запада.

———————————————————

(*) Историческая справка. «В своей книге Зимин подробно описывает борьбу за Великокняжеский престол, которая шла между старшим внуком Дмитрия Донского (1350-1389) Василием Васильевичем (Василием Тёмным) (1415-1462) и вторым сыном князя Дмитрия Юрием Дмитриевичем (1374-1434) и его детьми Василием Косым (1403-1448) и Дмитрием Шемякой (ум. 1453). Главной опорой Юрия Дмитриевича было Заволжье, где находилась его столица город Галич.

Эта борьба закончилась победой Василия Тёмного. В январе 1450 года его войска взяли Галич. Дмитрию Шемяке удалось спастись, но возможностей продолжать борьбу больше не было. Вскоре Шемяка был отравлен.

Великий князь Василий Васильевич был достаточно бесцветной личностью. А его противники Юрий Дмитриевич и Дмитрий Шемяка – яркими и талантливыми людьми. Тем не менее, Василий Васильевич и его окружение сумели создать военный и административный аппарат, а галицкие князья управляли “в ручном режиме”. У Дмитрия Шемяки не было ни одного талантливого сподвижника, у Василия Васильевича они были. Фактическим правителем Великого княжества Московского был талантливый военачальник и администратор Фёдор Васильевич Басенок (ум. 1480)…» /Сергей Багоцкий/.

———————————————————-

8

То была прелюдия, или завязка рассказа, которая не шла ни в какой сравнение с тем, что услышал Кремнёв про Зимина далее. Так, он узнал, к примеру, что отличительной чертой, или особенностью всех исторических работ Александра Александровича было тщательное изучение и проработка огромного числа первоисточников, – и, одновременно, критический анализ их. Он не был долдоном и роботом, компилятором чужих трудов и идей, – но и шарлатаном не был! Его выводы опирались на достоверный фактический материал, – но и на собственный опыт и научную интуицию тоже. Этот удивительный, самодостаточный и глубоко-прозорливый человек за историческими деревьями видел лес в полном его объёме, умел анализировать и сопоставлять, делать самостоятельные и парадоксальные выводы из прочитанного и познанного – и никогда не был конъюнктурщиком и лакировщиком прошлого в угоду сиюминутной выгоде, никогда! Он не следовал, как другие историки, за чьим-либо авторитетным мнением, не следил за научной модой, не подстраивался под сильных мiра сего в поисках славы и привилегий. Наоборот, он резал правду-матку в глаза с различных кафедр и трибун как-то по-детски дерзко, безоглядно и прямолинейно, отчаянно даже; зачастую – в ущерб себе и своей научной карьере…

Так, в 1964 году в сообществе чопорных столичных историков разразился громкий скандал. Доктор исторических наук Зимин ничтоже сумняшеся заявил, что «Слово о полку Игореве» – никакой не шедевр древнерусской литературы, а чистая мистификация XVIII века, подделка под старину, добротная имитация древнерусского литературного памятника. Её наиболее вероятным автором, по мнению Зимина, был архимандрит Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле Иоиль [хохол Иван Быковский (1726-1798)]. Первоисточниками же «Слова» (по Зимину) стали «Задонщина», русские летописи (по преимуществу Ипатьевская), памятники русского, украинского и белорусского фольклора.

Монографию с подробным изложением и чётким и аргументированным обоснованием своей концепции Александр Александрович напечатал на ротапринте и распространил среди коллег по Институту Российской истории. Ему крайне нужна была их поддержка, чтобы получить разрешение исторических бонз на официальное издание книги. Это, во-первых. А во-вторых, чтобы завязать полноценную научную полемику с привлечением как можно большего количества заинтересованных лиц с целью установить Истину. Обычное дело, казалось бы, в научном мiре, обычная практика – громогласное объявление новой идеи, концепции или гипотезы и последующее широкое обсуждение её с целью доказать или же опровергнуть автора-новатора.

4-6 мая 1964 года в Отделении истории АН СССР состоялась закрытая от посторонних глаз и ушей дискуссия по новой версии «Слова», которой исподволь руководил всесильный Д.С.Лихачёв – тайный куратор и Смотрящий за Русской историей от Сиона в застойные брежневские времена: теперь-то это уже не вызывает сомнений у думающих людей, знакомых с конспирологией. Понятно, что под его присмотром и патронажем большинство участников (101 их было тогда) не согласилось с точкой зрения Зимина, хотя целый ряд оппонентов честного и мужественного учёного и человека не побоялись – заявили с трибуны, что его исследование носит глубокий, серьёзный и аргументированный характер и имеет право на публикацию.

Однако работа историка-бунтаря в советское время так и не была опубликована. И связано это было с административным запретом, негласно наложенным всё тем же академиком Лихачёвым, теневым воротилой тех лет. Его активно поддержал в этом гнусном деле и другой “генерал от истории”, академик Б.А.Рыбаков – законченный шабесгой и услужливый лакей Сиона, с молодых лет напряжённо державший нос по ветру. За что и был осыпан и одарен Властью милостынями и привилегиями безмерно.

Мало того, Зимину устроили настоящую обструкцию его продажные и бездарные коллеги по цеху: кандидаты и доктора, профессора и доценты, член-корры и академики, – мечтавшие угодить могущественному Дмитрию Сергеевичу. Тотальная и непроницаемая завеса молчания окутала историка в научном мiре на целых 15-ть лет. Такая, что даже и студенты истфака МГУ в 60-е и 70-е годы ничего про него не слышали. А если и слышали – то от грамотных родителей своих, имевших отношение к исторической науке, но не от университетских учителей, свято хранивших обет молчания… До самой смерти в 1980 году Александр Александрович испытывал немалые затруднения с изданием своих работ. Лихачёв с Рыбаковым сыграли и здесь далеко не последнюю роль: чтоб им обоим пусто было.

«При жизни Зимин по печальной российской традиции не был избалован официальным признанием. Во всяком случае, семь написанных им монографий остались неизданными». /Кобрин В.Б., Лурье Я.С., Хорошкевич А.Л. Послесловие // Зимин А.А. Витязь на распутье: феодальная война в России ХV в. – М.: Мысль, 1991/…

9

Почему подобное произошло в жизни и судьбе замечательного русского учёного-патриота? – понятно! Тем в особенности, кто хорошо знаком теперь с реальной Русской Историей, на «Славяно-Арийских Ведах» базирующейся и «Велесовой книге», на работах Н.В.Левашова и А.В.Пыжикова; кто бредовую романовско-иудейскую версию на дух не переносит, не ценит, не любит и не воспринимает всерьёз; время которой заканчивается, слава Богу, с окончанием Ночи Сварога! Ведь если признать, допустим, работу Зимина о сознательной фальсификации данного литературно-исторического памятника правильной и справедливой, – то тогда автоматически надо будет объявлять ФАЛЬСИФИКАТОМ и весь тот псевдонаучный вздор и бред, что до сих пор в обиходе у нас и почему-то зовётся “славяно-русским прошлым”. А всю псевдоисторическую литературу-макулатуру – а это сотни миллионы книг, брошюр и журналов – придётся кидать в костёр, а учёных-историков в шею с работы гнать, в пинки, переименовывать их всех в шарлатаны и проходимцы. 

Ведь «Слово о полку Игореве», напомним, – один из краеугольных камней, на котором до сих пор держится шаткое здание вымышленной “славяно-русской истории”. Выдерни его из фундамента – и здание рухнет как карточный дом, что в течение 400-т лет плотно застит и закрывает собой Истинную картину Славяно-Русского Прошлого – кровавого и трагического, да, но и великого, и славного, и героического одновременно, и очень и очень древнего… {2}

10

Зимин не сдавался и не раскисал, не распускал нюни – работал. До конца жизни он продолжал придерживаться своей точки зрения, высказанной в новой версии «Слова», дополняя текст рукописи новыми данными, почерпнутыми из публикаций 1960-х и 70-х годов, относящихся к данной проблематике. Окончательный же вариант его нашумевшей книги о «Слове…» (расширенный почти в два раза по сравнению с первым ротапринтным изданием), был опубликован лишь в 2006 году. И тиражом всего 800 экземпляров (А.А.Зимин «Слово о полку Игореве». СПб: «Дмитрий Буланин», 2006). На большее толи денег у издателя не хватило, толи не позволили власти…

В 1970-х годах темпераментный Зимин, уязвлённый и измученный глухой завесой молчания вокруг своего имени, и вовсе начал работать над мемуарами, прямо и честно, без оглядок и обиняков, рассказывающими о неприглядной жизни советского научного сообщества. Исторического, главным образом, поскольку сам он являлся историком. Но это его описание, как легко догадаться, вполне приложимо к сообществам исследователей и в других научных областях – естественных и гуманитарных, – всяких, где те же самые люди действуют и живут, где они ожесточённо делят власть и деньги.

В своих мемуарах Александр Александрович достаточно критично, если не сказать зло, описывает поведение и нравы советских учёных-историков, – нравы, которые способны вызвать у обывателей один сплошной негатив вперемешку с брезгливостью. И никаких светлых и восторженных чувств, никаких! Он даёт нелицеприятные портреты крупных деятелей советской российской исторической науки (С.О.Шмидта, Б.А.Рыбакова и др.). С болью в сердце показывает, что многих исследователей интересует не Истина как таковая, а исключительно деньги и власть, карьера и прилагаемые к ней материальные блага и богатство. И что в борьбе с конкурентами в научном мiре зачастую используются неблаговидные и крайне вульгарные приёмы, звериные порой и по-настоящему дикие.

Мемуары А.А.Зимина, названные им «Храм науки», были опубликованы в Москве только лишь в 2015 году – через 35 лет после смерти автора! – и смехотворно-мизерным тиражом в 300 экземпляров!!! Представляете! Бредом маньяка и патологического лжеца-Солженицына завалили весь мiр как жвачкой и пепси-колой, от которого думающие и нравственно-выдержанные люди стонут и на стенку лезут давно. Мемуары же честного и мужественного историка не достать и не прочитать. Ибо даже и в таком крайне-малом количестве они так и не дошли до магазинов и до развалов: у спекулянтов-перекупщиков их нет в наличие, и никогда не было, по их словам.

Хорошо, если тогда весь тираж скупили полностью в типографии душеприказчики А.А.Зимина – В.Г.Зимина, Е.Л.Бешенковский, Р.В.Овчинников, Я.С.Лурье, В.Б.Кобрин, С.М.Каштанов и А.Л.Хорошкевич, из которых в живых на сегодня остались лишь двое последних. Тогда ещё есть хоть призрачная надежда их когда-нибудь увидеть и в руках подержать. А если это сделали сотрудники ФСБ, допустим, ответственные за идеологию и за промывание мозгов народу? В советские годы такое бывало неоднократно: изымание из продажи неугодных и крамольных книг, по недосмотру работников АГИТПРОПа пропущенных к печати; существует подобная практика и теперь, как это можно с уверенностью предположить, не боясь ошибиться.

А если это так и есть – и тайное участие ФСБ в деле скупки и уничтожения книги имеет место, – то будущее мемуаров Зимина печально: их просто-напросто ликвидировали лихие люди – и всё! И концы в воду, как говорится! Косвенным свидетельством чему является такой, например, красноречивый факт, что даже и электронную версию «Храма науки» невозможно теперь купить и скачать в Интернете: её там нет. Значит, Власти не заинтересованы и не хотят выдавать в эфир ПРАВДУ о научном мiре и том разврате и бардаке, что там и по сей день повсеместно и на всех уровнях и этажах творится…

Жалко и горько это, обидно до слёз, что прячут от православных русских людей их же собственную ЖИЗНЬ и ИСТОРИЮ, написанную мужественными патриотами России не за бабло и сладкую жизнь, не за привилегии, а по ЗОВУ СОВЕСТИ. А вместо этого нам вот уже более 400-т лет втюхивают под видом “добра” и “правды” вздорный, похабный и мерзкий бред, пошлые сказки господ карамзиных, соловьёвых, костомаровых, ключевских и солженицыных, которые не переводятся на Святой Руси как те же блохи и тараканы.

Жалко и обидно это потому ещё, что

«Зимин был и остаётся гордостью советской и российской исторической науки. Учёный с огромным творческим потенциалом, широчайшим кругозором и редкой научной интуицией, он вызывал уважение и восхищение как своими трудами, так и своей личностью. Обладая ярко выраженным холерическим темпераментом, Зимин буквально “горел” жаждой творчества… Зимин был “учёным с мировым именем” в полном смысле этого слова. Не только российские, но и иностранные коллеги относились к нему с глубочайшим почтением, я бы сказал, с преклонением, а также с большой душевной теплотой. Ценились его труды, ценилась его эрудиция, острота мысли, остроумие, раскованность, искренность и желание помочь».

/Каштанов С.М. Зимин Александр Александрович // Историки России: биографии / сост. А.А.Чернобаев. – М.: РОССПЭН, 2001. – С. 813/…

11

Словом, последний университетский месяц июнь, проведённый рядом с Ботвичем, оказался очень успешным и плодотворным в познавательном плане для жадного до знаний Кремнёва, зарядил его информацией под завязку и на всю оставшуюся жизнь. Беседуя с Димой по вечерам, с замиранием сердца слушая его искренние рассказы, профессиональные и качественные на удивление, Максим всё думал при этом: а чего же раньше-то их не соединила Судьба? почему позволила вместе пожить лишь последние два месяца? Ведь проживи они рядом 5-ть лет, допустим, – столько бы они друг другу хорошего и полезного дать смогли в духовном, интеллектуальном и познавательном смысле!!! В отличие от тех же Меркуленко и Жигинаса – двух никчёмных и ничтожных, абсолютно бездарных, тупых и ленивых хохлов, живших по принципу “себе на уме”, про которых Кремнёву перед выпуском было и вспомнить-то нечего. Они и сами не узнали и не поняли ничего за 5-ть университетских лет, дубины стоеросовые, тупоголовые! – только просиженные штаны меняли, комнаты в общежитии, да причёски на голове! И Максиму ничего не добавили в копилку памяти кроме злости и отвращения! А под конец ещё и нагло предали его оба, смачно наплевали в душу, поганцы и стервецы!…

Вот он, пресловутый интернационализм в действии, братство и дружба народов во всём своём неприглядно-тошнотворном виде, про что упорно трезвонили с экранов и всех партийных трибун наши советские бонзы, чем долгих 70-т лет россиянам засерали мозги!

«Нет уж, ребята, – итожил просветлённый выпускник истфака Максим Кремнёв, сильно обжёгшийся за 5-ть студенческих лет на той тотальной гос-пропаганде любви, терпимости и братской взаимопомощи, когда мысленную подводил черту под подходящей к концу учёбой и общажной жизнь. – Чушь собачья этот ваш сраный интернационализм и космополитизм, демагогия сплошная, вражеская, пустословие!!! А по сути – подлый и наглый обман доверчивого и двужильного великорусского населения, его сознательное зомбирование на многие годы: чтобы сладко и сытно жить за наш великорусский счёт, нашим добром и богатством задарма пользоваться и питаться, вековыми культурными, техническими и научными знаниями и традициями, литературой той же. Нам, славянам-русичам, насельникам Святой Руси, с вами определённо не по пути – с нацменами-дармоедами так называемыми. Отдельно нам надо жить от вас ото всех – и от западных деятелей-хапуг, и от восточных лукавых племён, и от южных! – и по возможности нам самим надо помогать друг другу. Это – всенепременно! Это – главное и обязательное условие выживания ДРЕВНЕЙ ВЕЛИКОРУССКОЙ нации. Другого нет! Иначе – нельзя, иначе соседи сомнут и сожрут – и не подавятся, не поперхнутся, не поблагодарят за пищу!…»

«А хохлы пусть себе живут с хохлами вместе в своей родной и любимой Хохляндии – и к нам не лезут, не суют носы, не учатся в наших школах и вузах без-платно и без-полезно, не занимают наши места законные и родные. Дело это пустое и убыточное для нас, их своей великорусской наукой и культурой подпитывать, самоубийственное и крайне накладное! Ибо “дураков учить – что мёртвых лечить!…” Ну их всех к лешему, дебилов, бражников и гедонистов! И гори он ясным пламенем – этот гнилой и вульгарный, поганый и пошлый интернационализм! – если кроме как камня за пазухой у малороссов в итоге не остаётся ничего от совместного с великороссами проживания, и какой-то лютой к нам, москалям, ненависти, зависти и злобы…»

12

В середине июня, за пару недель до выпуска, в комнату к Кремнёву на проспект Вернадского внезапно нагрянул Жигинас, про которого Максим уже и забыл совсем, вычеркнул его из жизни как хлам ненужный.

Однако Серёга не забыл его, хотя пару месяцев уже и не видел бывшего кореша, не заявлял о себе. С того момента, фактически, как Максим покинул Главное здание и зону «Ж» – на Вернадского жить перебрался. Тогда-то они и расстались с Жигинасом, которому комната была уже не нужна, который в Сокольники окончательно переселился…

И вот забытый дружбан-Серёга вдруг взял и нагрянул к Кремнёву в гости нежданно-негаданно, где-то адрес предварительно раздобыв, что было сделать не просто в той выпускной чехарде, когда всех 5-курсников по разным местам разбросали: ловким и пронырливым оказался, чертёнок! Объявился, или нарисовался на молодёжном жаргоне, он, когда Максим только-только проснулся, умылся в душевой комнате и в столовую собирался идти завтракать. А Димы Ботвича вообще не было на месте: он на встречу с научным руководителем умотал с утра пораньше – дела аспирантские обсуждать, первостепенные и насущные.

Жигинас ввалился в жилище Кремнёва уверенно, как старый друг, поздоровался и осмотрелся, похвалил последнее пристанище Максима для приличия и умиротворения хозяина, после чего предложил тому поговорить, обсудить важную для Серёги новость. Присев на стул, он с гордостью сообщил, что в начале июля женится на Левченко, которая уже успела забеременеть, напомним. Дурной Жигинас почему-то уверен был, что именно от него. Хотя его Ира жила пару недель в марте с двумя мужиками сразу, когда не решила ещё, с кем ей остаться и вить гнездо…

Далее Жигинас принялся расписывать свою жизнь в подробностях: что они с Ирой, мол, в мае подали заявление в один из столичных ЗАГСов, и на начало июля им назначили свадьбу. Вот Серёга и приехал просить Кремнёва быть у него свидетелем.

– В июле я не смогу, извини Серж, – сразу же огорошил его Максим. – Я 29-го июня улетаю в Пицунду на отдых с друзьями: меня не будет в Москве. Так что давай ищи себе другого свидетеля. Извини ещё раз, и на меня не обижайся.

От услышанного Жигинас недовольно скривился и потускнел лицом. Было видно, что не ожидал он никак решительного отказа от бывшего друга услышать, не был готов к нему. Наоборот, был готов к обратному, вероятно: что для Максима приглашение на его, Жигинаса, свадьбу будет большая честь, и он с радостью согласится…

-…Ну-у-у, а, может, ты отложишь на недельку отъезд, а? – робко произнёс он через паузу, на Максима взглянув по-собачьи просительно, как прежде никогда не смотрел. – Я на тебя одного настроился, Макс, пойми. Других близких людей у меня в Универе нет, и не было-то, по сути.

– А Меркуленко Колька?! – удивился Кремнёв, на гостя вытаращившись. – Ты же с ним с первого курса в близких, на одной парте когда-то сидел, как-никак. А со мной уж потом познакомился и подружился.

– Да ну его к лешему, этого Меркуленко хитрожопого! – поморщился недовольно Серёга. – Я ему звонил недавно, хотел на свадьбу пригласить, как человека, и заодно выяснить его планы и настроение на июль. А он темнить и юлить начал по всегдашней своей манере, на молодую супругу ссылаться, у которой теперь живёт: мол, у него с ней какие-то там важные дела на всё лето, на дачу они с ней вроде как собираются, и не до меня ему теперь, не до моей свадьбы. Представляешь, сволота какая?! Он весь такой занятой стал и важный, как только московскую прописку себе получил в мае и москвичом заделался, гад. К нему, новоиспечённому столичному жителю, теперь и на сраной козе не подъедешь, и запросто не подойдёшь – гондону штопаному! Он теперь нас с тобой презирает!

– Ну, тогда кого-нибудь ещё возьми в свидетели, – предложил Максим. – У тебя что, кроме меня и Меркуленко друзей на факультете больше и нет что ли? С кафедры кого-нибудь пригласи: ты же там 3 года как-никак отучился.

– Да нет у меня никого ни на кафедре, ни на факультете: не сошёлся я близко ни с кем. Вы с Коляном только у меня одни здесь в Москве и были.

– А в тур-клубе на Планерной?! – удивился Максим. – Ты же туда с первого курса регулярно мотался, в походы чуть ли не каждый месяц ходил. Хвастался, что там у вас много народа разного! В том числе, и парней. Живёте вы там, якобы, тесно и дружно, одной семьёй.

– Да-а-а, там одни дебилы и м…даки отираются, шушера и простота, – с грустью ответил Серёга. – Не хочу никого из них на свадьбу звать, не хочу. Тем паче, в свидетели. Эти работяги дебильные мне всё настроение испортят, чувствую. Возьмут – и нажрутся ещё до поросячьего визга, драку затеют с кем-нибудь из гостей, или шуры-муры с бабами! И что потом с ними делать прикажешь?! Опозорят меня перед родственниками так, что потом и за целый век не отмоешься. Ну их к лешему, короче, этих столичных работяг! Всё-таки, как ни говори, а у нас в МГУ все парни культурные и интеллигентные подобрались, воспитанные и с мозгами: вести себя в компаниях умеют… Вот я и хочу именно тебя, Максим, в свидетели позвать. Отложи на неделю поездку, прошу – отложи.

– Нет, Серёг, не могу – не проси даже. В кои-то веки я собрался в Пицунду съездить на отдых, где ещё не был ни разу за 5-ть студенческих лет: всё некогда было. Билет на самолёт мне Паша Терлецкий помог купить через своих крутых родителей, мой давний товарищ по сборной, с которым мы вместе туда полетим, чтобы отдохнуть месячишко. А если сдам билет – как я на Юг потом попаду в самый разгар лета? В кассах все билеты до октября уж распроданы давным-давно – и на самолёты, и на поезда, и на автобусы. Сам, поди, знаешь. Так что извини, Серёг, – но ищи себе другого свидетеля…

После этого наступила вторая пауза в разговоре – долгая и мучительная для обоих, ужасно неловкая… Голодному Максиму первому надоело играть в молчанку, и он уже собрался было подниматься со стула, прощаться с приунывшим Серёгой и в столовую уходить, как вдруг Жигинас обратился к нему с неожиданным вопросом:

– Ну-у-у, а Димку твоего нельзя попросить в свадьбе моей поучаствовать, как ты думаешь?… Он же, насколько я знаю, в аспирантуру поступать планирует. Так ведь? Значит, в июле точно будет в Москве – сдавать на факультете экзамены полмесяца, а то и больше. Можно его попросить мне помочь? – как ты считаешь, Макс, чего посоветуешь?

– Да не знаю я и не считаю никак, и советовать тебе не собираюсь, – пожал плечами Кремнёв, ухмыльнувшись злорадно. – Чего мне про чужие проблемы думать, да ещё и советы давать? Тебе надо, Серёг, ты и думай, и узнавай у него сам: захочет он быть у тебя на свадьбе свидетелем. Вечером как-нибудь приезжай и сам с ним здесь беседуй тет-а-тет, упрашивай его слёзно. Он – парень нормальный, покладистый: может, и согласится.

-…Слушай, Макс, – взмолился расстроенный Жигинас, жалостно поглядывая на товарища. – А поговори с ним сам, будь другом! Вы же с ним, с Ботвичем, – давнишние кореша: со стройотряда ещё плотно общаетесь. А я его и не знаю совсем. В Универе встречаю когда – не здороваюсь.

– Плохо, что не здороваешься, рожу свою ходишь и ото всех воротишь, плохо! Потому-то и нет у тебя, Серёг, в Москве и на истфаке друзей – и быть не может с таким-то твоим говённым характером.

– Согласен, Максим, согласен с тобой! Нелюдимый я парень и необщительный. Однако ж, выручи напоследок, поговори с Димкой – очень тебя прошу! Наверняка он тебя послушает и поможет мне. А я буду очень тебе признателен за это, век буду помнить тебя и благодарить. А то ведь мне в ЗАГС и ехать-то будет не с кем, прикинь! – если ещё и твой Ботвич откажется. Хоть случайного человека тогда бери, какого-нибудь бомжа с улицы…

13

Максим подумал-подумал – и сжалился над непутёвым Серёгой, дал тому слово с Димой вечером поговорить, убедить того поучаствовать в свадьбе – и потом в Сокольники позвонить, сообщить результат Жигинасу… Это он и сделал в точности после обеда, когда Ботвич из Универа вернулся: слово в слово весь утренний разговор ему пересказал, и под конец передал слёзную просьбу Серёги помочь ему, стать на его свадьбе шафером, ибо другой кандидатуры у Жигинаса не было в наличии.

Ботвич капризничать и отнекиваться не стал – дал согласие быстро и с удовольствием. А чего ему было отказываться-то? с какой стати? И что мешало ему поехать и погулять на чужом празднике жизни, где его задарма накормили и напоили от пуза, и где он во главе стола по-хозяйски просидел весь день, как самый дорогой гость, по правую руку от Жигинаса… А знал он жениха до этого, или не знал! – какая в сущности разница! Главное, что весело было всем, что столы ломились от яств: родители невесты не пожалел на свадьбу старшей и давно уже перезревшей дочери денег – раскошелились знатно…

Одно на той свадьбе смутило Диму и поразило очень, о чём он осенью и поведал другу-Максиму в подробностях. Невеста, согласно его рассказу, была уж больно огромная по размеру и мощная, куда мощнее и здоровее худенького и щупленького жениха, сильно смахивавшего на её младшего брата. «Со стороны это очень смешно и дико смотрелось», – так Ботвич, смеясь, говорил. А ему верить можно было: во вранье он замечен не был…

Но самое-то удивительное там было другое. У невесты, как оказалось, ещё и сестрёнка младшая была – такая же гренадёристая деваха весом за 100 кило, сочная как спелый персик. А муж у неё был видом в точности как Жигинас – такой же глист сушёный и недоделанный.

«Этим двум лошадиным и породистым девкам, на свиноматок больше похожим, разве ж такие мужики нужны, с такой ли муравьиной комплекцией и силой?! – долго потом удивлялся Дима, вспоминая Жигинасову свадьбу. – Им обеим Илью Муромца подавать для любовных забав и утех: они и того затрахают-замучают до смерти своей неуёмной энергией и страстью! Это ж не бабы, а спермо-выжималки живые, секс-машины двуногие… Представляю, Максим, какими будут по жизни рогатыми и Жигинас твой, и этот второй долбак, шибсдиковатый муж сестрёнки! Воробьи ведь оба по виду, слюнтяи законченные, слабосильные! А на каких баб зарятся, безголовые чудаки!!! Спрятаться, видно, оба за них хотят: чтобы бабы вечно их защищали и на себе тащили…»

14

29-го июня, собрав все свои летние и спортивные вещи в две большие сумки и сдав кастелянше казённое бельё, настольную лампу и чайник, Кремнёв улетел дневным рейсом в Пицунду с Внуково. За ним заехал Паша Терлецкий на «Волге» своего отца, и вдвоём они с шиком доехали до аэропорта.

Зимние же и осенние вещи, плотно упакованные в чемодан, Максим оставил Диме Ботвичу на хранение, попросив друга, без пяти минут аспиранта, отдать его чемодан в камеру хранения вместе с его, Ботвича, вещами. Потому как везти вещи в родной Касимов Кремнёву как-то уж совсем не хотелось, тратить на перевозку силы и время.

И тут надо заметить, для полноты картины, что было это со стороны Максима большой наглостью, – ибо Ботвич ещё не знал, где он будет в аспирантуре жить, куда его поселят осенью после зачисления. Хорошо, если оставят здесь же, на Вернадского, – тогда и проблем особых с вещами не будет. А если нет, если в Главное здание назад вернут, что было вполне вероятно. Тогда у Ботвича возникнут большие трудности с перевозкой и тасканием своих и, особенно, чужих вещей, о чём Кремнёв, увы, не подумал… Поэтому, взяв чемодан Кремнёва на сохранение, Ботвич добровольно обязался его с места на место таскать по Москве, да на общественном транспорте вдобавок. А это было, как легко догадаться, чрезвычайно канительное и утомительное занятие.

Но Дима, как настоящий друг, согласился на подобную услугу – капризничать и отнекиваться не стал, выискивать причину отказа. Хотя и стоило это ему впоследствии много лишних хлопот, про которые он даже и не заикнулся улетавшему на отдых Кремнёву. Зачем? Чтобы испортить товарищу настроение?… Последний лишь осенью про хлопоты Ботвича узнал, в Москву из Рязани вернувшись и встретившись в Университете с Димой, новоиспечённым аспирантом истфака. Узнал, что того в итоге на Шаболовку поселили, в ДАС: весь первый год обучения он там прожил, после чего переехал уже в Главное здание окончательно, где и завершал учёбу… Так что чемодан Кремнёва ему пришлось с Вернадского на Шаболовку в одиночку перевозить в купе со своими вещами, которых тоже немало у него набралось за 5-ть студенческих лет, и они тоже потребовали от него лишней усталости и пота…

Максим задушевного друга-Диму за этот дополнительный труд как мог отблагодарил, безусловно, руку крепко пожал, напоил пивом. Но что значили те его скудные благодарности и те кружки пива в сравнение с теми силами, что Ботвич на него потратил. Потратил потому, заострим на этом внимание, что был истиннорусским парнем с широкой русской душой, воспитанный с малых лет на взаимопомощи и взаимовыручке, – а не хитрожопым хохлом, малороссом и полу-евреем, как те же Меркуленко и Жигинас, воспитанные на ненависти к москалям, на глубоком и тотальном презрении. У тех по этой причине и снега зимой не выпросишь, они тебе слова в простоте не скажут – всё с вывертом, хитростью и издёвкой, всё с обманом. Эти двое гнидосов поганых ради Кремнёва и пальцем не шевельнули бы, не сохранили до осени и носового платка; что они и доказали оба за пять совместно-прожитых лет, оставив по себе самые мрачные и болезненные воспоминания в душе и мыслях Максима…

15

Этим, собственно, и отличается тлетворный и гибельный интернационализм от животворящего русского национализма, – это если теперь с бытового и обывательского на общегосударственный уровень перейти, на законы СОЦИУМА. 

ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМ – это засилье и тайная власть двуличных и циничных деятелей-космополитов повсюду – в стране в областях и районах, в Кремле, в центральном правительстве, на ЦТ и в средствах массовой информации (СМИ). Засилье нацменов так называемых, которым на Мать-Россию глубоко плевать, которые её ненавидят лютой и устойчивой ненавистью, которые ей открыто и тайно гадят. И, тем не менее, пользуются всеми её правами, благами и привилегиями по-максимуму, не исполняя и минимальных обязанностей перед ней. Так ведь и было в СССР при Брежневе Леониде Ильиче, выходце с Украины, которому – вспомните те, кто постарше и поумней, – чтобы удержаться в Кремле на долгие 18-ть лет, потребовалось перевезти с Хохляндии целую свору хохлов и плотно окружить себя ими вкупе с евреями. Они-то, хохлы и евреи, и правили в Советском Союзе бал все 1970-е и 80-е годы – а уж никак не РУССКИЕ граждане.

Они, нацмены убогие и бездарные, но хорошо организованные и сплочённые на удивление и на зависть, в итоге и разложили страну своим природным материализмом, делячеством, снобизмом и кретинизмом, как и наплевательским отношением к Делу и к Будущему; ОНИ, поганцы,довели оккупированную Советскую Россию до ручки, до последней черты, до КРАХА итогового и полномасштабного. Потому что при них, кичливых сластолюбцах и чревоугодниках, процветали коррупция, воровство, разврат и упадок нравов, наблюдались повсюду бездумная трата национальных сил и средств ради процветания и торжества многочисленных малых наций и народностей Советского Союза: всех, кроме ВЕЛИКОРУССКОЙ, титульной.

Из чего с неизбежностью вытекали тогда материальная и финансовая нищета, духовное, социальное и морально-нравственное гниение и разложение, вырождение и гибель страны, исключительно на москалях державшейся – не на хохлах и не на бульбашах, согласитесь, люди! тем паче – не на евреях.

Поэтому-то ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМ для России – СМЕРТЬ. Это надо нам всем представлять себе очень чётко и ясно…

Русский же НАЦИОНАЛИЗМ, наоборот, – это ЖИЗНЬ в себе и для себя, и не для кого больше!!! Это национально-ориентированная элита во главе государства наподобие СТАЛИНСКОЙ, ПОБЕДОНОСНОЙ, что сложилась в стране после политических чисток 1936-38 годов, как хорошо известно. Тогда, напомним, был убран с верхнего эшелона Власти передовой отряд троцкистов – патентованных людоедов и упырей, стукачей, мерзавцев и негодяев, и тайных ставленников Сиона по совместительству. После чего мы, освобождённые Сталиным ВЕЛИКОРОССЫ, себя ЛЮДЬМИ почувствовали наконец, ХОЗЯЕВАМИ РУССКОЙ ТЕРРИТОРИИ и ЖИЗНИ, – впервые за последние 300 лет, между прочим. Представляете себе, каковы были сроки русского рабства!!!

Отсюда – и такой поистине космический взлёт наблюдался во всём в героические 1930-е и 1940-е годы. Отсюда же – и ВЛАСТЬ над МIРОМ, над ДУШАМИ и СЕРДЦАМИ простых людей, людей-созидателей и тружеников, гуманистов, мечтателей и поэтов. Потому что свободные русские граждане на сказочных Рыцарей очень похожи, васнецовских витязей-богатырей, защитников слабых, униженных и порабощённых, к которым все остальные насельники планеты Мидгард-Земля тянутся как стебельки к свету!

Этот ВЗЛЁТ нам и надобно повторить на новом витке Истории, для чего Велико-Державников-патриотов необходимо в срочном порядке привести к Власти, которые в стране имеются – и немало. За короткий срок они, ПАТРИОТЫ РОССИИ, ликвидируют на корню сформировавшийся при Ельцине абсолютно бандитский, тлетворный и воровской уклад жизни с полным и безоговорочным подчинением во всём ДИКОМУ и ХИЩНОМУ ЗАПАДУ: это теперь уже и ребёнку ясно! Они же обеспечат переориентацию, сбережение и рачительное расходование всех наличествующих природных ресурсов, людских духовных, интеллектуальных и трудовых сил, вернут украденные богатства в страну, избавят Россию от упырей-олигархов. Те давно уж мозолят честному народу глаза своим абсолютно диким, гнусным и пошлым видом – согласитесь, граждане, не трусьте и не смотрите стыдливо под ноги! – как и нравами варварскими, криминальными. Олигархи во главе с Чубайсом, Абрамовичем, Авеном, Фридманом и Дерипаской ещё с далёких 90-х годов являются очевидным источником социального неравенства и несправедливости, и кончиться сие непотребство может лишь одним – очередным социальным взрывом.

Для того и нужны в Кремле ПАТРИОТЫ-ВЕЛИКО-ДЕРЖАВНИКИ с РУССКОЙ КРОВЬЮ в жилах, с БОЛЬЮ в сердцах и головах за страну, чтобы очередную революцию предотвратить и уладить дела полюбовно. Они и только они одни выровняют положение, обеспечат процветание и могущество, и многократное численное увеличение державо-образующей РУССКОЙ НАЦИИ, расцвет русской науки и культуры, промышленности и сельского хозяйства – всего!

Так ведь у нас и было в послевоенные победные 1940-е годы, точно так!!! Да всё пришёл и разрушил дуро-пляс-Хрущёв – кровожадный маньяк, русофоб и упырь, нацмен и затаившийся троцкист в руководстве партии. Его антирусское дело довели до логического конца Брежнев, Андропов и Примаков, Горбачёв и Ельцин…

Это ни сколько не значит, успокоим нервных читателей, что остальные нации надо будет гнобить и губить в угоду Великорусской, сживать всех со света, – нет! Мы, славяне-русичи – не звери, повторю это ещё раз, не палачи, не губители и не гонители. Мы – величайшие СОЗИДАТЕЛИ на Мидгард-земле, аскеты, без-сребреники и мечтатели, филантропы, гуманисты и пацифисты! Мы – прирождённые Рыцари-Богатыри, сошедшие с картин Васнецова.

Это будет значит только одно, но исключительно первостепенное и важное: любые запросы Великороссов, древнейших насельников и защитников Святой Руси, обязаны быть в приоритете…

(Продолжение следует)

Приложения

Приложение 1

«Дело Бейлиса» – это судебный процесс по обвинению киевского еврея Менахема Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 года.

Читателю крайне любопытно будет узнать, что написал об этом “Деле” биограф последнего Романова С.С.Ольденбург в книге «Царствование императора Николая II», изданной в 1949 году в Мюнхене «Обществом распространения русской национальной и патриотической литературы». Так вот, Ольденбург пишет:

«С 24 сентября по 28 октября в Киевском суде разбирался процесс, привлёкший сотни иностранных корреспондентов и наблюдателей: знаменитое дело Бейлиса.

Ещё в марте 1911 года в Киеве был найден убитым 12-летний мальчик – Андрей Ющинский; тело его было почти обескровленным, на нём было 47 колотых ран. Тотчас же пошла молва, будто мальчика убили евреи в целях использования его крови для каких-то таинственных обрядов.

Некоторые представители судебной власти, в частности прокурор Судебной Палаты Чаплинский, взяли на себя доказать эту версию. Местный полицейский розыск в совершенно другую сторону – были данные, что мальчика убила воровская шайка – но сторонники “ритуальной” версии заявляли, что полиция подкуплена евреями. В 3-ей Думе правыми даже был внесён запрос по этому поводу (в мае 1911 года).

Отстраняя агентов розыска, не веривших “ритуальной” версии, следователь, наконец, нашёл свидетелей, показывавших, будто Ющинского похитил служащий кирпичного завода, Мендель Бейлис, и вместе с другими, не найденными лицами, умертвил его. Бейлиса в августе 1911 года арестовали. Вопреки русским обыкновениям, следствие тянулось свыше двух лет и только осенью 1913 года дело было доведено до суда.

Русская и заграничная печать проявляли необыкновенный интерес к этому делу. Видные русские писатели и публицисты левого направления выступили с протестом против “кровавого навета” на евреев. Защищать Бейлиса собрались самые известные русские адвокаты: Н.П.Карабчевский, В.А.Маклаков, А.С.Зарудный, О.О.Грузенберг и т.д.

Со своей стороны, правая печать, начиная с «Нового Времени», доказывала ритуальный характер убийства, и в помощь прокурору гражданскими истцами выступили член Государственной Думы Г.Г.Замысловский и известный московский адвокат А.С.Шмаков, автор ряда антисемитских исследований.

С первых же дней суда определилась слабая обоснованность обвинения. Большую сенсацию вызвала статья В.В.Шульгина в старом правом органе – «Киевлянин» (27 сентября 1913 года). Шульгин писал, что у гроба покойного редактора газеты Д.И.Пихно он поклялся печатать в ней только правду. Он рассказывал, со слов полицейских чинов, как им сверху внушалось во что бы то ни стало найти “жида”; он приводил слова самого следователя, говорившего, что не так важно, виновен ли Бейлис – главное доказать существование ритуальных убийств.

«Вы сами совершаете человеческое жертвоприношение, – писал Шульгин. – Вы отнеслись к Бейлису, как к кролику, которого кладут на вивисекционный  стол»Номер «Киевлянина» – впервые со дня основания газеты – был конфискован. Фракция националистов высказала, хотя и в мягкой форме, порицание Шульгину, который после этого перешёл в группу центра.

Полицейские чиновники в своих донесениях в Петербург день за днём отмечали слабость свидетельских показаний обвинения, убедительность экспертов защиты. Среди экспертов обвинения были видные профессора судебной медицины, но они могли только доказать, что тело было намеренно обескровлено, – из чего ещё не вытекало, что это было сделано с “ритуальной” целью.

Состав присяжных был, как говорится, “серый” – крестьяне, мещане и один почтовый чиновник. Левые газеты заранее обвиняли власть в желании воспользоваться “народной темнотой”; В.Г.Короленко писал, что решение таких присяжных не может быть авторитетным.

Но простые русские люди отнеслись к своей задаче серьёзно. «Як судыть Бейлиса, коли на суди и разговорив про Бейлиса нема?» – так, по донесению жандармов, говорили присяжные между собой.

Речи обвинителей не переменили этого впечатления: в них много говорилось о ритуальных убийствах вообще и о том, что “евреи погубят Россию”, – и почти ничего о Бейлисе.

28 октября присяжные вынесли Бейлису оправдательный приговор. Они ответили утвердительно на вопрос о том, совершено ли убийство на кирпичном заводе, принадлежавшем еврею Зайцеву и обескровлено ли было при этом тело. Но хотя «Новое Время» в первый момент придавало этому ответу большое значение, оно само через два дня в статье Меньшикова заявило:

«Россия понесла поражение… Торжество левой печати по поводу провала этого процесса понятно. Но самая возможность подобного исхода, прежде всего, является высшим свидетельством свободы и независимости русского суда присяжных и опровергает толки о давлении власти на суд»» /Цитата взята из книги А.Дикого «Евреи в России и в СССР», стр. 114/.

А вот некоторые важные выдержки по тому же самому “Делу” из книги русско-советского историка-патриота Владимира Ильича Большакова «По закону исторического возмездия», которую, как и книгу А.Дикого, невозможно стало купить и прочесть в современной “свободной’ и “демократической” России. И всё по той же достаточно простой и банальной причине: ПРАВДА, она никогда не в почёте, и нигде!!!

Итак: «…В те дни В.В.Розанов писал: «Русский суд, опираясь на строгое законное основание и отвергнув несудебные методы дознания расправы, поставил перед православным обществом вопрос о совершении ритуальных убийств и употреблении христианской крови жидами, тем самым как бы предлагая ему самому решить свою судьбу накануне приближающегося царства зла. Русское общество не воспользовалось предоставленной ему спасительной возможностью».

Здесь иудеи-талмудисты использовали один из приёмов, который можно условно назвать “переключением внимания”. Вопрос о ритуальных убийствах, один из запутаннейших в мировой истории и требующий своего непременного освещения, был путём хитроумных манипуляций еврейской печатью заменён «делом Бейлиса». Для мировой общественности уже не так важно было узнать, совершено ли ритуальное убийство невинного отрока. Весь мир был озабочен решением другой проблемы: виновен ли, и в какой мере, в этом преступлении еврей Бейлис.

В числе экспертов по делу об убийстве Ющинского был приглашён И.Пранайтис, отличный знаток литературы талмудической и каббалистической, профессор римско-католической Духовной академии в Санкт-Петербурге, куратор Туркестанского края, магистр богословия. По поводу вопросов, заданных экспертизе, он, в частности, писал:

«Убийство евреем не-еврея, а в частности христианина, ради веления религиозного закона, уже само по себе является убийством по ритуальным побуждениям и с ритуальною целью, то есть для исполнения требований религиозного закона, – независимо от того, как оно произведено и какое назначение дано крови, которая могла быть при этом извлечена. Тем не менее крови – в источниках еврейского вероучения – придаётся громадное значение. О ней говорится: “Душа тела в крови, и Я назначил её вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия души очищает” (Лев. 17, 2).

Исходя из этих положений и имея в виду исторически-доказанные факты ритуальных убийств иудеями христиан, я не могу не прийти и к таким заключениям:

А. Ритуальные убийства христиан евреями не вымысел, а действительность.

Б. Ритуальные убийства являются результатом изуверства, то есть доведения к крайним и уродливым пределам логических выводов из еврейского вероучения и его толкований.

В. Доколе не будет доказано противное, убийство Андрея Ющинского в Киеве, – по своему существу, обстановке и кажущейся безмотивности; по особым приёмам преступления, равно как по свойству и многочисленности повреждений, представляющихся истязаниями и мучениями; по самому расположению повреждений на теле жертвы, а также обескровливанию её, отсутствию почти всей вытекающей крови как на одежде, так и на месте обнаружения тела Ющинского; наконец, по времени совершения убийства, именно перед еврейской Пасхой, – заключает все отличительные и характерные черты ритуального убийства».

Как писал Т.Буткевич:

«Как только стало известно заключение экспертов, еврейство во всём мире всполошилось. За тысячами подписей появились в различных европейских государствах протесты до того времени никому, впрочем, не известных профессоров, учёных, писателей, адвокатов, государственных деятелей… не обошлось без забастовок в университетах и среди заводских рабочих. Вся европейская периодическая печать, захваченная евреями или только закупленная ими, энергично и неустанно стала нападать на русское правительство за его религиозную нетерпимость к “угнетённому племени”, к “бедным евреям”, за его веру в “средневековые сказки” и т.д. Тактика обычная! Как и всегда, подкуплены были полицейские чины и сыщики. На сцену явились Мишуки и Красовские. Сотрудники «Киевской мысли» – евреи Борщевские, Ордынские, Бразули-Брушковские – оказались вдохновителями полицейских сыщиков и руководителями следователей. Как и всегда, они удачно направили следствие на ложный путь подальше от еврейства; сначала, по их указанию, к обвинению были привлечены родная мать Ющинского и его отчим, затем киевские профессиональные воры. Тех и других арестовывали, сажали в тюрьму, допрашивали, освобождали… А время шло. Действительные злодеи заметали свои следы. Правительство переменило следователя – и только тогда увидели, что злодеяние совершено евреями. Пять свидетелей указали, что управляющий кирпичным заводом Зайцева, еврей Бейлис, 12 марта в день умерщвления Ющинского, тащил его в помещение кирпичной печи, откуда он уже не возвращался более. Явилось и компрометирующее письмо Бейлиса к жене. Но двое из самых важных свидетелей-очевидцев – Женя Чеберяк и его сестра Людмила, бывшие вместе с Ющинским в день его похищения, быстро умирают друг за другом. Остальные свидетели не говорят всего, что знают, потому что им “ещё жизнь мила”… На суд в качестве новых экспертов прибыли новые лица: знаменитые учёные и медики, на основании своей науки утверждающие, не краснея, что Андрюше были причинены поражения не только незначительные, а даже “забавные”, что рубашка – предмет одушевлённый и может двигаться сама, куда захочет, что злодеяние могло быть совершено не по религиозным побуждениям, а по половой извращённости убийц и так далее. Защиту еврейского изуверства приняли на себя знаменитые адвокаты Карабчевский, Маклаков и другие (все сплошь русские – авт.). Пошли опять забастовки студентов, рабочих, протесты даже присяжных поверенных (адвокатов – авт.) всего округа петербургской судебной палаты, возмутительное лганье корреспондентов… При таких обстоятельствах присяжные заседатели вынесли своё решение: Бейлис невиновен в обескровливании и зверском убийстве мальчика Ющинского, а злодеяние совершено на заводе Зайцева, где жило семь еврейских семейств и где даже по заявлению защитника Бейлиса, еврея Грузенберга, русских убийц не могло быть…»

Ещё до окончания следственного производства по делу об убийстве Ющинского 813 раввинов сочли нужным выступить с протестом против возводимого на Бейлиса обвинения; вот его текст:

«Мы, раввины, посвятившие свою жизнь всестороннему изучению еврейской веры, её письменности и устных преданий, протестуем с глубоким возмущением и негодованием против кощунственного обвинения и приемлем священный долг пред лицом Всемогущего Бога, Бога Израиля, и перед всем миром торжественно заявляем: нигде, ни в Священном Писании, ни в Талмуде, ни в комментариях к ним, ни в зогаре, ни в каббале, ни в каких-либо из произведений, имеющих хотя бы самое отдалённое отношение к еврейскому вероучению, ни даже в устных народных преданиях, нигде не содержится ни малейшего намёка, который давал бы повод к подобному обвинению»…» /В.И.Большаков «По закону исторического возмездия», стр. 417-421/…

Мощно заявлено, не правда ли?! Как будто бы гром над головой громыхнул в сухую и ясную погоду! Кагальное руководство выступило тут так яростно, непримиримо и безапелляционно, главное, как будто и не было в мировой истории сотен ритуально замученных младенцев, которым поставлены памятники в Европе и России, не написаны сотни книг, обличающих ритуальные убийства!!! Обвинения евреев в ритуальных казнях с целью получения крови христиан для иудейских религиозных обрядов так же стары, как и история пребывания евреев в рассеянии. Нет страны и народа (среди которых жили иудеи), в истории которых не было бы случаев обвинений и процессов в ритуальных убийствах.

Перечисление книг и примеров займёт много места и отнимет много времени у читателей. Да и не входит сие выматывающее душу занятие в задачу автора. Всех желающих ознакомиться с этим кровавым материалом мы отсылаем к заявленной ранее книге В.И.Большакова. В ней на страницах 406-409 большинство этих примеров и книг хорошо и подробно описаны. На страницах 414-415 описан и пример последнего ритуального убийства в России: знаменитое «Саратовское дело»  1852-1853 годов, когда поочерёдно были ритуально умучены христианские отроки Шестобитов Феофан, 10 лет, и Михаил Маслов, 11 лет.

Мы же остановимся на одном таком скрупулёзном и мужественном исследовании, для России и русских людей особенно ценном и важном. Но перед этим давайте вместе с Вами, Читатель, зададимся вот каким прелюбопытным вопросом, для лучшего понимания сути вещей. Итак, духовно-мистическим средоточием любой религии, как хорошо известно, являются её таинства. Они существуют и неукоснительно действуют во всех мировых религиях: христианстве, исламе, буддизме. И только лишь талмудический иудаизм поставил себя в какое-то странное отношение к ветхозаветному закону Моисея и собственной же традиции. Обряд обрезания он сохранил, до сих пор признаёт его обязательным для каждого правоверного иудея. Но вот постановления Моисея о кровавых жертвоприношениях богу Яхве (Иегове) он якобы соблюдать перестал, при этом официально не отвергнув их и не заявив об этом ни в каком формальном акте.

И теперь уже сам вопрос, вопросище целый: а может ли существовать религия без своего мистического обряда, без ритуала?! Не обман ли это народонаселения планеты?! Не конспирация ли для сокрытия кровавых ритуальных иудейских тайн, тихой сапой продолжающихся и поныне?!…

Этому, собственно, и была посвящена брошюра «Разыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их», изданная ещё в 1844 году и переизданная в 1913-м, накануне процесса Бейлиса. Автором её был наш выдающийся учёный-этнограф Владимир Иванович Даль, составитель Толкового словаря, как хорошо известно, работавший в 1840-е годы чиновником особых поручений при министре внутренних дел Л.А.Перовском. Его брошюра переиздавалась и в 1990-е годы типографией Троице-Сергиевой Лавры: её, скажу ещё раз, можно было свободно купить на книжных развалах Москвы и ознакомиться.

«Брошюра Даля была напечатана по распоряжению министра всего в 10 экземплярах, но собирателю редких книг Остроглазову всё-таки удалось её раздобыть. И позднее она была перепечатана П.И.Бартеневым, издателем «Русского архива». Разумеется, иудеи пытались не допустить её издания и распространения. Подобным образом, например, «Книга кагала», составленная Яковом Брафманом и напечатанная в Вильне в 1869 году, была разом скуплена в Одессе одним богатым евреем, чтобы прекратить обращение её в публике… 

После Даля этим вопросом в России занимались и другие исследователи, среди которых: профессор, протоирей Т.И.Буткевич, член Государственной думы Г.Г.Замысловский, магистр богословия И.Е.Пранайтис, протоирей А.Ковальский, писатель и философ В.В.Розанов и другие.

Здесь надо <…> подчеркнуть, что евреев как таковых никто никогда не обвинял ни в каких кровавых жертвоприношениях, более того, первыми обвинителями и разоблачителями иудейских тайн были именно евреи – чаще всего КАРАИМЫ, а обвинялась всегда лишь одна секта, которая существовала под сенью талмудического иудаизма. Как же членам этой секты удалось сделать заложниками своих преступлений всех евреев? в чём секрет их влияния на еврейство?

В.И.Даль <…> писал, что у всех народов, где только проживают иудеи, существует с незапамятных времён поверье или предание, что жиды умерщвляют мученически христианских младенцев, нуждаясь для каких-то таинственных обрядов в невинной христианской крови.

Не один только глас народа обвиняет иудеев в таком ужасном деле; они многократно обвинялись в том перед судом. Большею частью сами они этого не признавали, несмотря ни на какие улики; но были и такие случаи, когда иудеи были изобличены и сознались. Одного подобного случая было бы, по-видимому, достаточно для того, чтобы признать действительное существование такого злодейского изуверства, однако заступники иудеев обычно утверждают, что признание было вырвано под пыткой и потому ничего не доказывает. Допустив, однако же, и это оправдание, и всё то, что когда-либо было говорено и писано по этому поводу в пользу иудеев, остаётся ещё одно обстоятельство, на которое никогда, по мнению В.И.Даля, не было обращено должного внимания, и которое не только осталось невыясненным, но даже почти приобретает степень улики. Не подлежит никакому сомнению, что время от времени находимы были трупы без вести пропавших младенцев с такими признаками наружных насилий, которые вполне согласуются с образом мученической смерти и того рода убийств, в которых обвиняются иудеи. Более того, происшествия эти были исключительно в таких только местах, где живут иудеи. Спрашивается затем, продолжает В.И.Даль, какому же обстоятельству приписать возобновляющиеся по временам случаи мученической смерти младенцев, рассудительно и осторожно замученных до смерти, – если обвинение несправедливо? Какую можно придумать причину или повод для такого злодейского истязания ребёнка, если не это изуверство? Наружные признаки трупа показывали каждый раз положительно, что умерщвление никак не могло быть случайным. Притом оно было обдуманным и продолжительным: всё тело истыкано и исколото, иногда клочки кожи вырезаны, язык и детородные части отрезаны или сделано у мальчиков древнееврейское обрезание; иногда некоторые члены обрезаны, или ладони проколоты насквозь; нередко знаки и синяки от тугих перевязок, наложенных и опять снятых; вся кожа в ссадинах, будто обожжена или сильно тёрта; наконец, труп даже обмыт, на нём нет крови, равно как и на белье и на платье, которое было снято на время убийства и после опять надето. Чем ребёнок или родители его могли подать повод к такому злодейству? Без цели это не могло быть сделано нигде и никогда, а тем не менее, повторяется в разных местах почти одинаково. 

«Слабое, неудовлетворительное разыскание следователей, – писал В.И.Даль, – разные ухищрения и уловки жидов, наглое и упорное запирательство их, нередко подкуп, уверенность большей части образованных людей, что обвинение это есть гнусная клевета, и, наконец, человеколюбие уголовных законов наших не только спасали иудеев доселе каждый раз от заслуженной казни, но они, происками своими и клятвенными уверениями в невиновности и в совершенной несправедливости возводимой на них клеветы, всегда почти успевали обвинить уличителей своих, кои были наказываемы за них, и успели исходатайствовать в 1817 году Высочайшее повеление Александра I (от 28 февраля, объявленное 6 марта), коим запрещено было даже подозревать жидов в подобном преступлении, а мнение, будто жиды нуждаются в крови христианской, названо предрассудком. Между тем рассмотрение некоторых мест тайного учения талмудистов обнаруживает сбыточность сего изуверства, а беспристрастный взгляд на самые делопроизводства, бывшие в подобных случаях, убеждает несомненно в истине действительности их».

Не случайно и не без оснований ещё в ХVI столетии в Польше указом короля Сигизмунда Августа было строжайше запрещено возбуждать дела по обвинению евреев в ритуальных убийствах. Указ этот был издан по желанию самих евреев, пользовавшихся в Польше большим влиянием и имевших самое широкое “национально-персональное” самоуправление…

Изгнание иудеев из большинства стран континентальной Европы также имело причиной ритуальные убийства, существование которых иудеи начисто отрицали. «Трудно, однако, считать “случайностью”, – писал Д.Рид, – что сотни зарегистрированных убийств производились аналогичным образом всегда над одинаковыми жертвами (за немногими исключениями – дети мужского пола, от младенцев до 12-13-летнего возраста), и повсюду обнаруживали одни и те же признаки мучений ребёнка в подражание мукам Иисуса Христа (распятие) и полного обескровливания жертв, причём собранная в сосуды кровь детей, согласно бесчисленным признаниям обвиняемых во всех концах Европы, рассылалась еврейским общинам для употребления при изготовлении МАЦЫ»…

Есть ещё одна хитрость, на которую пускаются иудеи-талмудисты, чтобы скрыть свои страшные преступления: в странах, где они достигали значительного скрытого влияния, они насаждали разного рода извращения, преступность, магию и колдовство, что создавало соответствующий фон, скрывающий ритуальные убийства…

Грудинский и другие объясняют неистовый обряд этот таким образом: Спаситель наш, по мнению жидов, был не Сын Божий, а человек и творил чудеса чернокнижием. Этим средством Он и обратил израильтян, назвав их беснующимися, в стадо свиней, утопив их в озере; христиане едят свиней, хотя и знают, что это кровь обращённых израильтян; а жиды, которым Бог повелел распять и истязать Христа, повторяют это теперь над последователями Его, утоляя месть свою кровью их, предавая младенцев их закланию вместо агнца пасхального.

В.И.Даль приводит ещё одну изуверскую причину употребления иудеями христианской крови. Спаситель сказал ученикам своим: «Се есть тело Моё и кровь Моя», на чём и основано у нас причащение Святыми Животворящими Тайнами, как Телом и Кровию Христа. В поругание этому святому действию жиды фанатичной секты замешивают кровь христианскую, мученически добытую, в свои опресноки и говорят: так будем же есть тело и кровь их, как повелел пророк Валаам.

Как писал Даль, одна из самых замечательных книг об этом предмете есть, без сомнения, сочинение аббата Киарини, напечатанная в Париже в 1830 году и посвящённая императору. Киарини с примерным беспристрастием разобрал основное учение иудеев, доказав, что все правила Талмуда содержат учение разрушительное, не признающее ни обществ, кроме иудейского, ни даже самого человечества или человека, кроме собственно еврейского и еврея. Киарини разоблачает всю лже-мудрость, злобное изуверство и нетерпимость содержимых в тайне их учений; он написал книгу свою с высокой благородной целью: исследовать во всей подробности настоящий быт и отношения евреев и указать на средства, каким образом можно вывести несчастный народ этот из гибельного его положения. Поэтому Киарини не обнаруживал ни малейшей ненависти к жидам, а, ограничиваясь одними учёными разысканиями, смотрел на народ этот с христианским смирением.

«…Оспаривать, – писал В.И.Даль, – что жиды во многих европейских землях, в исступлении своём, совершали этот без-человечный обряд (убиение христианских младенцев), значило бы вычеркнуть из страниц летописей несколько десятков событий или случаев, во всей подробности описанных и со всею основательностью доказанных; это значило бы разрушить и уничтожить несколько памятников, сохраняемых некоторыми городами, вместе с преданием об этом ужасном преступлении; это значило бы, наконец, признать, без всякого к тому основания, лжесвидетелями людей, которые ещё живы и видели своими глазами если не самое исполнение злодеяния, то по крайней мере несомненные к тому попытки».

«Умучен от жидов!»гласит надгробие над мощами святого младенца Гавриила в Слуцке. Для стекающихся ежегодно на поклонение мощам богомольцев, не только православных, но и католиков – это непререкаемый факт.

Более 30-ти писателей говорили об этом предмете в различные времена; они свидетельствовали о множестве примеров, бывших в разное время и в разных государствах, разбирали тайное учение иудеев, смысл и значение без-человечного обряда и доказывали действительное его существование. Бренц, например, будучи сам обращённым из иудеев, говорил весьма положительно, что зверский обряд этот существует, хотя и содержится в большой тайне даже между иудеями.

Вот как это делается: во время праздника опресноков кровь добывается из жил замученных среди ужаснейших терзаний христиан. Эту кровь собирают на полотно или вату, заранее заготовленные в достаточном количестве, затем её высушивают и сжигают, а пепел закупоривают в бутылки, которые сдают на сбережение казнохранителю синагоги. Последний выдаёт их по требованию раввинов для их собственных надобностей или для отправления в местности, где невозможно добыть христианскую кровь, то ли по отсутствию христианского населения, то ли по причине особой бдительности полицейских властей, то ли же, наконец, вследствие крайней осторожности предупреждённых кем-либо самих христиан.

Кровавым порошком или пеплом иудеи пользуются 9 июля. В этот день они оплакивают разрушение Иерусалима Титом. По этому случаю пеплом пользуются двояким способом. Прежде всего натирают им себе виски. Свежая кровь была бы для этого непригодна. Затем они посыпают пеплом крутые яйца и употребляют их в пищу. В этот день все без исключения иудеи обязаны есть крутые яйца, посыпанные этим пеплом. Этот обычай носит название «цидо амафрейкес».

Бывший раввин, а впоследствии монах Неофит, родился в середине ХVIII века в Молдавии и происходил из еврейской семьи. Тридцати лет от роду, уже будучи раввином или, как он говорил, гамахом, он принял Православие и постригся в монахи. В 1801 году он написал на молдавском языке книгу «Опровержение иудейской веры», которая вскоре была переведена на греческий, а затем на арабский и русский языки. Он оставил ценнейшие признания, касающиеся употребления христианской крови участниками изуверского талмудического обряда. Он свидетельствовал, что «иудеи пользуются христианской кровью при обрезании, браке, в опресноках пасхи, при погребениях и в своём плаче о разрушении Иерусалима. Когда между евреями совершается брак, то жених и невеста приготовляются к нему строгим постом в течение суток, воздерживаясь даже от воды до захода солнца. Тогда именно является раввин. Он берёт только что испечённое яйцо, облупливает его и разделяет пополам. Затем он посыпает его не солью, а особым пеплом… Указанный пепел употребляется не вместо соли, а вместо свежей христианской крови, будучи на самом деле изменённой христианской кровью. Именно кровью, оставшеюся от совершённых для праздника опресноков жертвоприношений»…

В.И.Даль писал, что полный Талмуд, без пробелов, был находим лишь в польских владениях, где иудеи вообще жили свободнее и надзор за ними был слабее. Сюда же скрылись и более изуверные из них, тогда как просвещение и строгий полицейский надзор значительно изменили прочих европейских иудеев и смягчили их нравы. «Независимо от этого, есть множество толковых книг раввинских, как говорят, до 50 тысяч, содержимых в большой тайне, и существуют между раввинами особые, так называемые каббалистические науки, служащие для объяснения, по произволу, тёмных мест Талмуда. Вот почему Талмуд недоступен даже учёным филологам нашим, которых свидетельства о том, что есть и чего нет в нём, совсем ненадёжны! Есть, наконец, у иудеев и устные предания и учения, сохраняемые в тайне, но всё же изредка обнаруживаемые обратившимися евреями».

Монах Неофит писал об этом так: «Когда я достиг 13-летнего возраста (совершеннолетие у евреев), то отец открыл мне таинство крови, угрожая страшными проклятиями, если я кому-нибудь, даже братьям моим обнаружу эту тайну; если же у меня будут со временем дети, то я мог открыть то, что узнал, только одному из них, самому надёжному, умному и более твёрдому в вере своей. Я был, и теперь нахожусь, в великой опасности за открытие сей тайны; но, познав истинную веру и обратившись к Спасителю моему, на Него полагаю мою надежду… Об этом обряде писано в книгах неясно, а только загадочно; тайна известна не всем, а только раввинам, хакамам и фарисеям, кои называются у них хасидами»

Неофит писал ещё, что иудеи, когда едят на Пасху опресноки свои, изрыгая всевозможные хулы на христиан, пекут один опреснок особо, посыпая его золою с христианской кровью; этот опреснок называется ефикоимон. И это обстоятельство подтверждается следствиями по подобным делам, а также по Велижскому делу… Там три христианки, работницы иудеев, показали, каждая порознь, что сами месили тесто на мацу (опресноки), положив туда немного добытой иудеями крови. Всякому, кто жил между иудеями, известно, что они действительно пекут один какой-то особый, священный для них опреснок не только отдельно от прочих, но и в другое время, ночью, накануне своей Пасхи, что при изготовлении этого таинственного опреснока все дети, бабы и домочадцы высылаются из комнаты и дверь запирается. Таинство этого изуверского обряда требует именно мученической христианской крови от невинного младенца, а не крови от больного, коему сделано в цирюльне кровопускание. Даже в тех случаях, когда евреи довольствовались добыванием крови, не убивая человека, кровопускание всё-таки всегда сопровождалось насилием: отрезание крестьянину кончика языка на Волыни в 1833 году и насильственное кровопускание девочке в Луцке в 1843 году…

В изданной Пикульским книге об иудейских обрядах говорится, что замученного ребёнка не зарывают в землю, а выбрасывают куда-нибудь или кидают в воду. Между тем почти все подобные злодейства обнаруживались оттого только, что искажённое тело младенца было случайно находимо в поле, в лесу или всплывшим на воде. И если бы иудеи не были обязаны поверьем своим просто выбрасывать искалеченный труп мученика, было бы трудно понять, для чего они не стараются зарыть его и скрыть таким образом все следы…» /Выдержки из книги В.И.Большакова «По закону исторического возмездия», стр. 406-415/…

Ф.М.Достоевский был одним из немногих писателей-патриотов романовской России, кто осмелился поддержать сторону обвинения Бейлиса, пусть и косвенно, с того света как бы. В своём романе «Братья Карамазовы» он перед смертью уже обыграл эту тему так. Героиня романа Лиза спрашивает у Алёши: «Алёша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?… Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырёхлетнему мальчику сначала все пальчики отрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, через четыре часа. Эка, скоро! Говорит: стонал, всё стонал, а тот стоял и на него любовался.

Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребёночек кричит и стонет. Ведь четырёхлетние мальчики понимают».

Досадно и горько, и обидно очень, до зубовного скрежета прямо-таки и матюгов, что не многие писатели тогдашней романовской России, подобно Ф.М.Достоевскому, имели мужество коснуться этой кровавой и крайне-опасной темы. Да и где им было это сделать, и как! Вся российская печать, за малым исключением, по точному определению В.В.Розанова, стала в 1911-13 годах “кошерной”. Ну и чего тогда про неё и саму императорскую Россию жалеть, опалённую огнём Революции 1917 года. То был воистину очистительный Божий огонь, столь необходимый для будущего ВЕЛИКОДЕРЖАВНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ и ЗДОРОВЬЯ НАЦИИ…

Приложение 2

Создавался этот “карточный дом”, эта красочная, но до ужаса вредная, пошлая и примитивная, а главное – чрезвычайно гибельная для нас, жителей Русской равнины, декорация учёными хохлами, плотно окружавшими царя Алексея Михайловича после присоединения Малороссии к Московии при Богдане Хмельницком. Напомним ещё разок, для лучшего усвоения темы, что иудеи позволили московскому царю отщипнуть Украину от Польши в первой половине 17-го века исключительно для того только, чтобы хохлы помогли первым Романовым, верным холуям Сиона, удержаться у власти. Без помощи малороссов это было бы сделать проблематично, если вообще возможно.

Естественно, что хохлы потребовали за помощь жирный кусок себе. И получили его в полной мере от московских царей, и обрадовались подарку. Став юго-западным форпостом Московии, они, бывшие подданные Речи Посполитой, в течение целого века потом жили настоящими барами в новой стране – не платили налогов в Казну и не давали рекрутов в Армию. Они же заняли в романовском государстве и Церкви все ключевые и хлебные должности, определяли политику первых царей – и внешнюю, и внутреннюю: светскую и духовную. А у цариц и императриц они были в вечных любовниках… Только немка Екатерина Вторая остановила этот бардак и призвала распоясавшихся хохлов к порядку. Она чуть-чуть отодвинула их от государственных дел – но не от церковных, где они безраздельно хозяйничали вплоть до Февраля 1917-го года… Она же, Екатерина, заставила их платить налоги в Казну и рекрутировать молодых хохлят на военную службу. За что попала в большую немилость к обидчивым малороссам: до сих пор она в их научно-журналистской среде и среди хохлов-идеологов персона non grata.

Хохлы же в лице своих учёных монахов принялись стряпать нам, порабощённым Романовыми великороссам, и “нашу древнюю историю” (антирусский Церковный Собор 1666-67 годов стал для них, победителей-интриганов, отправной точкой реформ), которую они выводили из родного Киева, разумеется. Откуда же ещё?! Девизом украинских монахов-летописцев той поры, отменных плутов и фальсификаторов, стала известная парадигма: «Киев – мать городов русских», а «Украина – исток и начало всей Русской Жизни и Истории», – чего в действительности никогда не было и не могло быть. Малороссия всегда была окраиной (стояла у края) сначала Великой Тартарии (Тарх-Тарии), а потом, после развала последней на части, – и Московской Тартарии тоже. Понимай: связующим звеном она всегда была или перевалочным пунктом между Западом и Востоком. Только-то и всего! Потому как на месте современной Белоруссии в те годы были сплошные непроходимые леса и болота, и не существовало торговых и иных путей.

Но кичливые и норовистые хохлы, зачерпнувшие польского гонора и спеси в Речи Посполитой, а потом по воле Судьбы вдруг примостившиеся рядышком с новой властью Московии, ничего про то не желали слышать и знать. Они, возжелавшие стать “великими украми”, упорно гнули свою малоросскую линию, что всю государственность и религию, науку и культуру великороссы-москвитяне якобы получили от них. А без них, без хохлов, мы, насельники Великой и Святой Руси, пропали бы!

Этим поганым духом и мыслями и были проникнуты все сотворённые ими “древние летописи” и “памятники литературы”, подогнанные под один знаменатель под именем «Киевская Русь», которым соответственно грош цена и всего-то несколько веков от роду. А всё остальное, действительно ДРЕВНЕЕ и ВЕЛИКОЕ, что было написано и создано в Московии до них, ожидовевшие хохлы безжалостно и тотально уничтожали.

Поэтому-то с большой долей уверенности можно предположить: это и делают теперь мужественные и совестливые русские исследователи во главе с академиками А.Т.Фоменко и Н.В.Левашовым, – что большинство т.н. “древних русских летописей” и “памятников литературы”, пущенных в оборот в лихие романовские времена, откуда они тихой сапой перекочевали в советскую, а теперь уже и в новую Россию Бориса Ельцина, – так вот все эти памятники и летописи есть чистой воды подделка, фальсификат украино-еврейской мафии. Цель их достаточно очевидна – перевернуть всё с ног на голову в мозгах и душах русских людей, устроить там настоящий ХАОС! В хаосе проще простого прятать от народа России ПРАВДУ и втюхивать всякий бред. Тем самым делать российский народ слабым и податливым как пластилин, беззащитным перед тёмными силами, которых Николай Викторович Левашов, не страшась, называл СОЦИАЛЬНЫИ ПАРАЗИТАМИ!

Им, паразитам, необходимо и дальше, держа славян-русичей в полном неведении и темноте, задарма пользоваться нашими НЕДРАМИ, РЕСУРСАМИ и БОГАТСТВОМ, нашим ПОТОМ и КРОВЬЮ, ТРУДОМ и ТАЛАНТОМ. Ведь слабый человек отпора никогда не даст, слабый человек – не ВОИН. 

Это и происходило последние тысячу лет. Будем надеяться, что они последние…

В начале следующего 18-го века к Власти в Московии пришёл сатанист-Пётр, который, как это теперь выясняется, и Романовым-то уже не был после возвращения из Европы: подменили иудеи настоящего Петра во время Великого посольства… Как бы то ни было, но Пётр Первый сделал ставку уже на немцев, не на хохлов. И сладкие и тучные времена для малороссов в России канули в Лету.

Понятно, что дорвавшимся до Власти немцам с бунтующей протестантской душой совсем не понравилось то, что напридумывали кичливые хохлы в Русской Истории. И они начали корректировать и подправлять сочинённую монахами Киево-Печерской лавры “картину русского прошлого”, себя в неё втискивать делово на правах учителей и хозяев. Сам Киев-град они из научного оборота выводить не стали: уж больно хлопотно это было бы и энергозатратно, сразу взять и всё поменять, – и они предусмотрительно оставили его “матерью городов русских”. Решили, что пусть всё остаётся так, базируется на таком именно малоросском фундаменте! Немцы только лишь внесли существенное дополнение в киевскую трактовку, а именно: заявили устами авторитетных учёных прусских, что сам-то Киев был-де вторичен по отношению к Германии, шёл по её просвещённым стопам. Вот где “немецкая собака-то” была зарыта, в чём заключался подвох! А значит свою государственность, экономику, науку и культуру киевляне-де получили от немцев в 10-м веке. Они-де начало начал в Европе и России, норманны-остготы, и больше никто…

Это и сложилось впоследствии в т.н. “норманскую теорию”, авторство которой традиционно приписывают немецким историкам Байеру, Миллеру и Шлёцеру, любимцам первых российских императоров и императриц немецкого же происхождения! И те и другие (историки и императоры) как хищные птицы слетались при Петре и после со всех уголков Германии на холодные берега Невы “на ловлю счастья и чинов”. В обозначенных ими исторических рамках впоследствии работали и все антирусские клоуны-эпигоны во главе с Карамзиным, ничего не внося своего при этом, нового и оригинального.

Стоит заметить только, что от “норманской теории” гениальный и прозорливый Ломоносов на стенку лез и волосы на голове рвал от ужаса и злости. То же самое делали вслед за ним и другие совестливые русские историки-патриоты, пытаясь хоть как-то выправить ужасающее положение дел в отношении поруганного и оклеветанного Древне-Русского Прошлого, – о которых подробно и много писалось в Первой части.

Да только сделать им этого не удалось – открыть порабощённому Великорусскому народу глаза на собственное Великое и Славное до-романовское БЫТИЕ. Как не удалось осуществить это и советским мужественным историкам – тому же А.А.Зимину… Почему? – хорошо понятно, опять-таки. Ведь если это однажды произойдёт, и народ наш двужильный и терпеливый ВСЮ ПРАВДУ про себя самого узнает, каков он есть удалец-молодец в действительности, – он немедленно взбунтуется и встанет с колен, скинет многочисленных дармоедов-поработителей со своих богатырских плеч и быстро наведёт в государстве порядок. После чего заживёт в полный рост счастливо, свободно и правильно – как и надо бы ему жить согласно заложенным в него Природой возможностям.

Славяне-Русичи, оскоплённые дети, внуки и правнуки Перуна-Даждьбога, тогда восстановят оборванную тёмными силами связь со своими ВЕЛИКИМИ ПРАЩУРАМИ, наберутся СИЛ, УМА и ЗНАНИЙ от них, поднимут до прежнего уровня ВЫСОЧАЙШИЙ ЭВОЛЮЦИОННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ, утерянный за годы рабства! И после этого вновь станут ХОЗЯЕВАМИ на Мидгард-Земле, какими и были тысячу лет назад – до принятия иудо-христианства. Они просветятся и очистятся сами от дьявольской скверны, от наваждения, да ещё и научат всех остальных землян ЖИТЬ НЕ ПО ЛЖИ, А ПО ЗАКОНАМ ПРАВИ!!!…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *